Три господина ночи

Казанова, Картуш, Калиостро… Соблазнитель, разбойник и чародей, три знаменитые личности XVIII века, чьи подлинные биографии удивительнее, чем самые смелые фантазии романистов. Более всех известно имя Казановы, прославившегося своими любовными подвигами, но мало кто знает о том, каким образом он ступил на этот путь. Биография Калиостро скорее напоминает легенду. Здесь на каждом шагу тайны, загадки, удивительные совпадения. История Картуша – человека, создавшего в Париже могущественную преступную организацию, – это вместе с тем история романтической страсти, предательства, преданности и мести.

Предисловие

В век Просвещения ночи были, наверное, темнее ночей минувших веков, потому что никогда прежде человек в поисках собственной сути и в стремлении к совершенству не обращался так решительно к наслаждению, золоту и тайне.

Калиостро, Казанова и Картуш – Чародей, Распутник и Разбойник – в каждом из них по-своему воплотилось желание выйти за рамки Судьбы. Судьбы, которая изначально не предвещала ни того, что они займут место на ярко освещенных подмостках Истории, ни того, что на них упадет отсвет сверкающих огней рампы.

Если бы не легкое помешательство высшей Воли, которой подвластна участь всякого живущего, Картуш остался бы бочаром в Бельвиле, Калиостро – цирюльником в Палермо, а Казанова пиликал бы на скрипке в жалком венецианском оркестрике или прозябал бы в безвестности среди низших чинов духовенства. И тогда слегка поблекло бы роскошное празднество XVIII века…

Кроме того, эти три человека оставили такой след в своем столетии, что их темные, прихотливые и временами почти сходившиеся пути безраздельно заполняли сладкие или кошмарные сны современников. И более того, они еще долго будут тревожить воображение потомков и возбуждать их любопытство. Несомненно, дольше, чем судьбы многих королей.

Еще больше их сближает общий инициал, тонкий полумесяц третьей буквы латинского алфавита,

[1]

соединяющий их в мрачную тройную звезду. Она сверкает во тьме ночей, каждая из которых была для них путешествием, приключением и возможностью все начать сначала…

Казанова

1. Первые шаги соблазнителя

Промозглым октябрьским утром 1733 года по лагуне скользила, направляясь к Мурано, узкая черная гондола. В ней, тесно прижавшись друг к другу, сидели всего два пассажира: женщина в годах, одетая в лиловое бархатное платье, такие носят зажиточные горожанки, и заморыш лет восьми или девяти, одной рукой вцепившийся в ее юбку, а другой прижимавший к узкому личику испачканный кровью платок. Видно было, что мальчику страшно очутиться за пределами родной Венеции, и женщина время от времени склонялась над ним, чтобы подбодрить.

– Не бойся, мой Джакомо! Главное – не бойся! Тебя вылечат, я совершенно в этом уверена.

Гондола наконец подошла к острову Мурано, окутанному серым дымом от огней стеклодувов, пристала к берегу рядом с великолепной романской апсидой церкви Санта-Мария-и-Донато.

– Подождите нас! – приказала дама двум гондольерам. – И не вздумайте уйти в кабак и пьянствовать. Мы можем задержаться!

Держа мальчика за руку, она вместе с ним прошла из конца в конец единственную улицу деревушки и, остановившись перед обветшалой лачугой, наверное, самой жалкой на всем острове, условным стуком постучала в дверь.

2. Три венецианских старца

Тот молодой человек, который годом позже, покинув борт одной из галер эскадры, стоявшей на якоре в лагуне, ступил на набережную Скьявони, ничем не походил на робкого и испуганного священника, только что выпущенного из крепости Святого Андрея и с полными слез глазами отплывшего к месту своего назначения, затерянному где-то в Калабрии.

Новоприбывший с уверенностью носил очень шедший ему бело-голубой мундир испанского кавалериста, с бантом на плече, золотым и серебряным темляком, элегантным головным убором. Он был высок ростом и великолепен с головы до ног, от загорелого мужественного лица до ослепительно сверкающих сапог.

Его возвращение на улицу Комедии выглядело настоящим триумфом. Бабуля Фарузи, толком не понимая, при помощи какого колдовства ее внук, уехавший священником, вернулся к ней испанским солдатом, сжимала его в объятиях и рыдала у него на груди – ей пришлось встать на цыпочки, чтобы до него дотянуться, но называла она его при этом своим «маленьким Джакомо». Тем временем Франческо, младший брат, созывал всех соседей, приглашая полюбоваться этим чудом. Разумеется, все приглашенные сбежались, в первую очередь – девушки, и дом Фарузи словно превратился в вольер, полный щебечущих созданий, которые смеялись чуть громче, чем надо, и не сводили с красавчика кавалериста влюбленных глаз. Но, как ни странно, Казанове, похоже, было не по себе, и на все обольщения он отвечал лишь вымученной улыбкой, что не могло в конце концов не заинтриговать брата.

– Что это с тобой, Джакомо? Тебе разонравились девушки?

– Конечно, нет! Только сейчас лучше мне держаться от них подальше. Я не… вполне здоров. Скажи, а что, та старуха из Мурано, которая так хорошо меня вылечила, когда я был ребенком…

3. Марсельская красавица

Гостиница «Золотой лев», стоявшая на пьяцца-дель-Пополо в Чезене, была отделана с большим вкусом. Чистая, прекрасно оборудованная, она, со своей отменной кухней и удобными комнатами, привлекала всех знатных проезжающих. Венгерский дворянин и его юный спутник, так сильно возбудившие любопытство Казановы, занимали там две великолепные комнаты на втором этаже и, похоже, нисколько не торопились покинуть столь приятное жилище. Джакомо и его друг Антонио Балетти поселились в комнате, соседней с той, где жил юный Анри; впрочем, Антонио это не так уж и нравилось.

– Городок прелестный, гостиница превосходная… И этот молоденький мальчик слишком уж красив для мальчика, готов признать. Но неужели мы должны из-за этого задерживаться здесь? Мы, кажется, собирались во Францию?

– Скажем, теперь мы торопимся туда несколько меньше. Я уверен, что этот мальчик – женщина, и женщина слишком обольстительная для того, чтобы довольствоваться таким старикашкой, как этот венгр. Я хочу знать, что они делают вместе.

– А что им, по-твоему, делать? Может быть, она его дочь…

– Ты глуп или глух. Она француженка, это бросается в глаза и лезет в уши, а он – настоящий венгр. Он не говорит ни на одном известном языке… разве что на латыни. Но если тебе не терпится, можешь двигаться дальше. Я тебя догоню…

4. Поставщик оленьего парка

День тянулся долго. Почтовая карета не останавливалась с самого утра, и измученным путешественникам уже начинало казаться, что этот перегон не закончится никогда. Чем ближе был Париж, тем больше было нетерпение, и расстояния словно растягивались до бесконечности. И все же волшебное зрелище угасающего над лесом Фонтенбло осеннего дня притягивало взгляды и завораживало. Роскошные рыжие оттенки листвы ярко выделялись на фоне серых камней и пленительно отражались в стоячей воде сонных прудов. На повороте большой дороги, за водной гладью и просторными лужайками, внезапно возникли очертания розового королевского дворца, и оба итальянца невольно вскрикнули от изумления.

– Похоже, ты был прав, – произнес Казанова, к тому времени уже вполне оправившийся после швейцарского расставания со своей любовью. – Франция, несомненно, красивая страна.

И она показалась ему еще более прекрасной несколько минут спустя, когда внезапно показавшийся нарядный экипаж, двигаясь им навстречу, загородил дорогу почтовой карете. Кучер кареты злобно выругался, но из экипажа уже выпорхнула закутанная в шелка, восхитительно причесанная довольно молодая женщина. Незнакомка направилась к задержанной из-за нее почтовой карете, на ходу бросив кучеру золотую монету, отчего тот мгновенно смягчился. Пассажиры, знающие, что в лесу часто случались нападения, испуганно выглядывали из окон, но Антонио радостно воскликнул:

– Мама! Это моя мать! Она нас встречает!.. Господа! – закричал он, обводя широким жестом своих недовольных и уже начинающих ворчать спутников. – Господа, позвольте мне представить вас великой Сильвии Балетти, звезде Итальянской комедии и…

– Ты все такой же болтун,

Tonio mio

, – засмеялась актриса. – Лучше выйди из кареты, подойди сюда и поцелуй меня. Я приехала за тобой…

5. Узник свинцовой темницы

Итак, наш герой отправился в Германию. Однако Венеция с ее притягательностью, с ее игорными домами и ее куртизанками была слишком дорога сердцу Казановы, чтобы он согласился надолго расстаться с ней… И потому, когда прошли первые дни после встречи с матерью, как только улеглись первые восторги, вызванные городом Дрезденом и пышными зданиями, воздвигнутыми в собственную честь польским королем – саксонским курфюрстом, наш странник пришел к заключению, что саксонская

dolce vita

[4]

ему совершенно не подходит. Слишком частые попойки… да еще и пьют-то пиво! Это было непереносимо для приемного сына Дзуана Брагадино и двоих его друзей.

И в один прекрасный день, основывая свое решение на том обстоятельстве, что у Совета Десяти в настоящее время должны быть дела поважнее, и вместе с тем чувствуя, что готов на любой риск, лишь бы только снова увидеть свою Светлейшую родину, Казанова уложил свои вещички, расцеловался с матерью, обнял брата Франческо, который тоже, пожелав испытать свои силы как художник, явился к саксонскому двору, и весело тронулся в путь к родной стране.

Возвращение его оказалось почти триумфальным, потому что трое старцев в честь блудного сына, разумеется, закололи жирного тельца. И потом, через два дня после возвращения Джакомо, Венеция отмечала главный праздник года, праздник Вознесения, во время которого дож на борту «Буцентавра» отправляется возобновлять союз Светлейшей республики с Морем. Удачное время для того, чтобы вернуть себе утраченное расположение…

Казанова с наслаждением вновь окунулся в беспечную венецианскую жизнь – возможность ее вести давало ему богатство его покровителей. Его снова видели обряженным в «бауту», с черным покрывалом, спускающимся из-под треуголки с перьями и окутывающим голову и плечи, разодетым в шелка и бархат, скрывающим лицо под полюбившейся щеголям белой маской с птичьим клювом. Он снова появлялся на площади Святого Марка, излюбленном месте прогулок все тех же щеголей, появлялся в

ridotti

, то есть игорных домах, и

casini

, тайных притонах, где много пили в обществе красивых и не слишком добродетельных дам.

Он снова начал отчаянно прожигать жизнь. Он проводил ночи в оргиях или у столов, где играли в фараон и бассет, а потом, когда рассветало, отправлялся на Эрберию, к Большому каналу, вдохнуть свежего утреннего воздуха и поглядеть на груженные овощами и фруктами лодки, плывущие к рынку Риальто.