Убийцы Сталина и Берии

Мухин Юрий Игнатьевич

Глава 4

Сокрытие партноменклатурой СССР факта убийства Сталина

 

 

Берия и МГБ

Вернемся в конец 40-х — начало 50-х гг. прошлого века. Напомню, что перед самой войной Народный комиссариат внутренних дел СССР, объединявший в себе все виды разыскной деятельности, разведку и контрразведку, начали разделять на три ведомства. Из НКВД выделились органы, ведущие контрразведку в армии, сначала они назывались особыми отделами (с подчинением наркому обороны), в ходе войны им дали название «Смерть шпионам!», или сокращенно «Смерш». Милиция, пограничники, внутренние войска, лагеря и связанные с ними производства остались в ведении НКВД. Разведка, контрразведка и следствие по делам о государственных преступлениях планировалось перевести в Наркомат госбезопасности, но война затормозила это разделение, и оно фактически произошло только в 1943 г. Берия руководил НКВД, убитый по его «делу» в 1953 г. Меркулов — НКГБ, и «Смершем» руководил B.C. Абакумов.

После войны Берия избирается членом Политбюро, возглавляет атомный проект, и его освобождают от должности наркома внутренних дел. В это время от должности наркома государственной безопасности освобождается и Меркулов, а все наркоматы СССР переименовались в министерства.

Теперь уже не в наркоматах, а в министерствах должность Берии занимает Круглов, а должность Меркулова — Абакумов.

Неизвестно отношение Берии к Абакумову (тот был его бывшим подчиненным), но, судя по дальнейшему, назначение Абакумова на должность министра МГБ не было инициативой Лаврентия Павловича, поскольку практически немедленно между первым заместителем Предсовмина Берией и министром МГБ начались трения. Большими они быть не могли, так как Берия за силовые структуры страны не отвечал, а разведку и контрразведку по атомному проекту вели отделы МГБ под его непосредственным руководством.

Тем не менее историки собрали такие примечательные факты. Берия, помимо того, что был Маршалом СССР, был и последним, кто имел персональное звание народного комиссара госбезопасности, которое тоже соответствовало маршальскому. Поэтому в здании МГБ ему полагался кабинет. Но Абакумов распорядился убрать из кабинета Берии секретаря, а в кабинете прекратить делать уборку. Разумеется, Берия перестал приезжать в этот кабинет, и когда после его убийства в этот кабинет зашли, чтобы сделать обыск, то нашли его весь заросшим паутиной. Вот такая со стороны Абакумова мелкая, но примечательная пакость.

Когда после убийства Берии Абакумова обвинили в том, что он тоже член «банды Берии», то возмущенный Абакумов пытался напомнить всем, что они с Берией были врагами до такой степени, что Берия даже ни разу не пригласил его на свои застолья, которые с грузинским радушием он устраивал для своих товарищей по правительству и ЦК324.

Те историки, кто подробнее вникает в дела Берии и Абакумова, единодушно отмечают эту вражду, но затрудняются дать версию ее причин. Действительно, для Абакумова Берия был хотя и посторонний, но очень высокий начальник. Ну зачем на пустом месте нужно было с ним враждовать? Даже с точки зрения карьеры самого Абакумова, ведь его на должность ставило Политбюро, а Берию в марте 1946 г. повысили в партийной должности и он стал одним из 11 членов этого органа. Зачем нужно было Абакумову иметь в Политбюро человека, враждебно к себе настроенного?

Думаю, тут дело вот в чем. Между партийными и хозяйственными работниками СССР существовал скрытый антагонизм, который очень трудно было заметить из-за необходимости подчинения хозяйственников партийцам. Но этот антагонизм был тем больше, чем больше партиец был партийцем, т. е. формальным болтуном, сторонящимся дела, и чем больше хозяйственник был хозяйственником, т. е. чем больше он был предан делу. Образный пример. Хозяйственнику поручили построить дом в очень тяжелых условиях, а партийцу «осуществлять руководящую роль партии» в этом строительстве. Пока хозяйственник решает тысячи проблем, связанных со стройкой, партиец пишет на него докладные записки в ЦК о том, что хозяйственник плохо работает. Пишет не из врожденной пакостности, а на всякий случай: вдруг хозяйственник дом не построит, и тогда партиец заявит: а я же предупреждал! Отсюда и проистекает неприязнь, которую порой трудно скрыть.

Такая неприязнь существовала между Берией и Председателем Госплана Вознесенским по меньшей мере в 1941 г., когда Берия стремился обеспечить страну углем, а Вознесенский стремился обеспечить себе спокойную жизнь с нерастраченными резервами. Вознесенский свою карьеру начал делать в Ленинграде, оттуда же в Москву после окончания войны прибыли первый и второй секретари Ленинградского обкома — Жданов и Кузнецов. (Жданов «умер» в 1948 г., а Вознесенский с Кузнецовым, напомню, осуждены по одному «ленинградскому делу».)

Бывший после Жданова первый секретарь Ленинградского обкома А.А. Кузнецов, любитель ворованных бриллиантов, становится секретарем ЦК ВКП(б), курирующим, как сказали бы сегодня, «силовые министерства». И Абакумов был назначен министром МГБ именно по его предложению. То, что Абакумов был тесно связан с «ленинградцами», подтверждается вопросами, которые ставило следствие перед ним после ареста. Его, в частности, обвинили, что это не МГБ под руководством Абакумова вскрыло «ленинградское дело»325, а сами партийные органы под руководством Маленкова. А МГБ начало исполнять свои обязанности вынужденно, после того, как в ЦК уже стало все известно.

То, что Берия, как и любой хозяйственник, смотрел на «партейцев» как на бездельников, было бы еще полбеды. Но он не только смотрел, он еще и пытался заставить их работать, что воспринималось ими как преступление. На июльском 1953 г. Пленуме ЦК, на котором осуждали Берию, не успел выступить бывший помощник Сталина А.Н. Поскребышев, но он передал в ЦК текст своего выступления о «преступлениях» Берии. Самое страшное из них было такое: «По его инициативе была введена такая практика, когда в решениях Совета Министров записывались пункты, обязывающие партийные организации выполнять те или иные поручения Совета Министров. Такие поручения, принимаемые помимо ЦК, ослабляют руководящую роль партии» 326.

Таким образом, Абакумова не приглашали на застолья к хозяйственникам Берии по той причине, что у Абакумова была своя компания «партейцев» из Ленинграда. И чтобы понравиться своей компании, он и испортил отношения с Берией. Судоплатов утверждает, что почти сразу после назначения Абакумова министром МГБ, он предпринял меры, чтобы собрать компромат, достаточный для заведения уголовного дела на Берию. Авторитет Берии в органах ГБ упал до такой степени, что его личный телохранитель полковник Саркисов явился к Абакумову с предложением «стучать» на своего шефа327.

 

Абакумов

Как министр B.C. Абакумов, надо думать, обладал соответствующими знаниями и квалификацией, но, не получив в детстве формального образования, он наверняка испытывал комплекс неполноценности, особенно в случаях, когда ему требовалось сталкиваться с «культурным» обществом. А сталкиваться с этим обществом ему, судя по всему, очень хотелось, так как именно там в СССР были сосредоточены доступные женщины. Говорят, что развратнику на могильном камне выбивают эпитафию: «Покойник любил жизнь». Судя по всему, и Абакумов очень «любил жизнь» во всех ее проявлениях — и в семье, и вне семьи. Накануне ареста он как раз развелся с прежней женой и женился на новой, а следователи по его уголовному делу составили список его любовниц, отдельно вычленив евреек, что немудрено — «культурное» общество послевоенной Москвы во многом состояло из евреев. Ввиду этой своей тяги к жизни министр МГБ очень нуждался в «культурном» обществе и, естественно, боялся быть им отвергнутым. Мне хотелось бы, чтобы вы это отметили, иначе будет трудно понять стойкость Абакумова во время допросов.

Поскольку Абакумов оскотинился или по натуре уже был Животным, то у него, естественно, была и огромная тяга к барахлу в бессмысленном для человека количестве. Оставив имевшуюся у него 5-комнатную квартиру брошенной жене, он приказал оборудовать себе новую в 300 м2. МГБ на это потратило 800 тыс. руб. и выселило из отводимых под квартиру Абакумова помещений 16 семей числом 48 человек. Уже в этой квартире при аресте у Абакумова изъяли 1260 м различных тканей, 23 пары часов (8 — золотых) и т. д. и т. п., включая 100 пар обуви, чемодан подтяжек, 65 пар запонок328.

Желая понравиться «культурному» обществу Москвы, Абакумов попадал к нему в зависимость. А у Животных свои законы, а не советские. Конкретно — в этом обществе нет худшей клички, нежели «антисемит», «антисемитов» это общество отвергает. Абакумову волей-неволей пришлось лавировать между законами Животных и советскими. И он, в конце концов, долавировался.

Летом 1951 г. подполковник Рюмин, следователь МГБ, не вытерпел и написал заявление начальнику Абакумова — Маленкову. Рюмину не понравились «еврейские» странности Абакумова, и в частности: вопреки закону протоколы допросов евреев, по указанию Абакумова, не велись, делались только заметки, а потом полковник Шварцман, еврей по национальности, по этим заметкам писал протокол для отсылки в Политбюро на ознакомление. Причем преступные моменты в показаниях сглаживались.

За антисоветскую пропаганду был арестован профессор Этингер, еврей, лечивший членов правительства, дело Этингера вел Рюмин, но Абакумов запретил задавать Этингеру вопросы о его возможном терроризме. Это как понять?

Более того, придя однажды на службу и требуя из внутренней тюрьмы МГБ Этингера к себе на допрос, Рюмин вдруг узнает, что по приказу Абакумова Этингер срочно переведен в тюрьму в Лефортово и там спешно умер.

И, наконец, МГБ получило данные о создании группкой еврейской молодежи антисоветской организации СДР, постановившей убить Маленкова за антисемитизм. Но Абакумов запретил ее трогать!

Думаю, что любой, взглянув на эти факты, немедленно задастся вопросом — а что случилось? Почему Абакумов не трогает преступников, если они евреи по национальности? Этим вопросом задалось и Политбюро, в результате Абакумов 12 июля 1951 г. был арестован вместе со Шварцманом и рядом других работников МГБ, и прокуратура начала их расспрашивать по поводу этого странного поведения.

Абакумов, естественно, оправдывался, но его оправдания могут убедить только Столярова. От Шварцмана, фальсифицировавшего протоколы допросов, Абакумов отрекся, а тот немедленно «закосил» под сумасшедшего.

По поводу Этингера Абакумов отвечал так:

«Руководство 2-го управления доложило мне, что Этингер является враждебно настроенным. Я поручил подготовить записку в ЦК. В записке были изложены данные, которые убедительно доказывали, что Этингер — большая сволочь. Это было в первой половине 1950 г., месяца не помню. Но санкции на арест мы не получили… А после того как сверху спустили санкцию, я попросил доставить Этингера ко мне, так как знал, что он активный еврейский националист, резко антисоветски настроенный человек. «Говорите правду, не кривите душой», — предложил я Этингеру. На поставленные мною вопросы он сразу же ответил, что его арестовали напрасно, что евреев у нас притесняют. Когда я стал нажимать на него, Этингер сказал, что он честный человек, лечил ответственных людей. Назвал фамилию Селивановского, моего заместителя, а затем Щербакова. Тогда я заявил, что ему придется рассказать, как он залечил Щербакова. Тут он стал обстоятельно доказывать, что Щербаков был очень больным, обреченным человеком…

В процессе допроса я понял, что ничего, совершенно ничего, связанного с террором, здесь нет. А дальше мне докладывали, что чего-то нового, заслуживающего внимания, Этингер не дает»329.

Однако к этому времени следователи прокуратуры выяснили, что Абакумов врет, поскольку заместитель начальника Следственной части по особо важным делам Лихачев на допросе в прокуратуре показал, что незадолго до перевода в Лефортово Этингер дал показания об умышленном неправильном лечении Щербакова, что и повлекло перевод Этингера в Лефортово и спешную смерть.

Несколько более подробно о Щербакове.

Надо сказать, что в партийной иерархии после членов Политбюро и секретарей ЦК наиболее важными считались не должности первых секретарей республиканских компартий, а должности первого секретаря Московского горкома. Четыре года до 1938 г. эту должность занимал Хрущев, а затем его вдруг перевели исполняющим обязанности Первого секретаря ЦК на Украину, а вместо него назначили очень молодого (37 лет) А.С. Щербакова. Это вызвало ненависть Хрущева к Щербакову, и впоследствии Никита Сергеевич обильно хаял Александра Сергеевича, уверяя, что тот горький пьяница, характер у него «ядовитый, змеиный»330 , и умер он, дескать, от пьянства. На самом деле пить Щербакову было недосуг, поскольку во время войны Сталин его нагрузил работой, как мало кого грузил. Если за всю войну Хрущев так и не понадобился в центральных органах власти, оставаясь членом военных советов фронтов, то Щербаков руководил не только Москвой, но и Московской областью, был заместителем Сталина в Наркомате обороны, политическим комиссаром всей Красной армии и руководителем органов военной пропаганды. Пьянствовать при такой загрузке, да еще и работая рядом со Сталиным, было немыслимо.

Щербаков не снискал любви «советской интеллигенции» вот по каким причинам. С началом войны лучшие представители всех национальностей СССР отказывались от «брони», т. е. от освобождения от призыва, и шли на фронт. Их должности немедленно заполняли евреями, о которых говорили, что они воюют на «ташкентском фронте». А у евреев есть свойство: обосновавшись где-либо, они немедленно начинают тащить к себе соотечественников, давя и увольняя всех остальных. Сложилось положение, которое «интернационализмом» уже никак нельзя было назвать даже условно. Вот, к примеру, строки из справки 1942 г. Управления агитации и пропаганды, касающиеся положения в московской филармонии:

«…Всеми делами вершит делец, не имеющий никакого отношения к музыке, беспартийный Локшин — еврей, и группа его приближенных администраторов-евреев: Гинзбург, Векслер, Арканов и др. …В результате из штата филармонии были отчислены почти все русские: лауреаты международных конкурсов — Брюшков, Козолупова, Емельянова; талантливые исполнители и вокалисты — Сахаров, Королев, Выспрева, Ярославцев, Ельчанинова и др. В штате же филармонии остались почти все евреи: Фихтенгольц, Лиза Гилельс, Гольдштейн, Флиер, Эмиль Гилельс, Тамаркина, Зак, М. Гринберг, Ямпольский и др.»331 .

Такое положение было везде — в науке, образовании, кино, журналистике. Если в центральной прессе «интернационализм» еще так-сяк поддерживался за счет принятия евреями русских псевдонимов, то, скажем, в малоизвестной англоязычной «Moscow News» редакция состояла из 1 русского, 1 армянина и 23 евреев332. Терпеть этот разгул еврейского расизма было немыслимо, это было бы оскорблением всех остальных народов СССР. И борьбу с еврейским расизмом возглавил А.С. Щербаков. Поэтому любить его еврейским Животным было не за что. К концу войны Щербаков начал жаловаться на боли в сердце, его положили в больницу, но 9 мая лечащие врачи вдруг отменили ему постельный режим, он поехал в Москву смотреть салют и на следующий день после Победы — 10 мая 1945 г. — умер.

Консультировал его лечение упомянутый профессор Этингер, еврей и, по словам Абакумова, как вы только что прочли, «большая сволочь». Абакумов прекрасно знал, что до войны врачи — «большие сволочи» — залечили Горького, Куйбышева и других примерно таким же способом — назначая неправильное лечение. Тогда в связи с чем Абакумов не давал следователю проверять версию о терроризме врачей против Щербакова? Почему, как только Этингер сознался во врачебном убийстве Щербакова, его самого тут же убили?

По поводу террористической организации СДР Абакумов показал нечто настолько невразумительное, что Столяров прервал цитирование и пересказал показания Абакумова своими словами:

«Слуцкий, Гуревич и остальные члены группы СДР, объяснил Абакумов, являлись учащимися 9—10 классов или же студентами-первокурсниками, им было по 15–17 лет, они в основном дети репрессированных, способные только на болтовню. Однажды кто-то кому-то сказал, что хорошо бы убить Маленкова, раз он такой ярый антисемит, вот и все. Серьезных террористических намерений у них не было и не могло быть»333.

Вот так — не может быть, потому что не может быть никогда! И этот ответ идет на фоне сионистских терактов во всем мире! И, между прочим, даже не работнику спецслужб известно, что терроризм — это удел молодых.

Сравним. В это же время, в которое получены данные о СДР, Абакумов арестовывает группу советских генералов, героев войны, Героев Советского Союза, которые сидят на пенсии в свои еще молодые годы и от недовольства своим положением ведут между собой организационные переговоры о том, что хорошо бы Сталина заменить на Жукова. Ни о каком терроре никто из этих генералов и словом не обмолвился. Тем не менее Абакумов организовал следствие, нашел доказательства, и суд приговорил этих генералов, славян по национальности, к расстрелу.

Пример о еще более юных арестантах. Весной 1943 г. вскрывается подпольная организация фашистского толка среди детей кремлевских жителей. «Фюрером» ее был сын наркома авиапромышленности Шахурина, любителя автомобилей, членами организации два сына члена Политбюро Микояна, сын генерал-майора Хмельницкого и т. д. Детки изучали «Майн кампф», имели и оружие. Организация была вскрыта НКВД только потому, что «фюрер» от несчастной любви застрелил свою школьную пассию и застрелился сам. Было членам этой организации по 13–15 лет. Тем не менее все были арестованы (уголовная ответственность наступала в то время с 12 лет), полгода провели в тюрьме, а затем были сосланы в Сибирь и Среднюю Азию. Кроме В. Микояна, который отпросился к братьям на фронт (два старших сына Микояна были летчиками)334.

Что же мы видим? Абакумов установил в МГБ порядки, при которых за преступление, за которое наказывают и русских, и армян, евреев даже не трогают! Это почему же?

Другой версии у следователя не было — Абакумов является либо центром, либо важным звеном какой-то сионистской подпольной организации, но не хочет признаться и выдать всех сообщников. Что это за организация, насколько она сильна — все это было неясно. И Абакумову делают исключение — его начинают бить. В данном случае я в это верю, поэтому немного о пытках.

 

Пытки в НКВД (МГБ)

Если принимать за чистую монету все книги и мемуары о тех временах о НКВД, а потом о МГБ, то у некритичного читателя сложится впечатление, что тогда всех, кто попадал в эти органы, с самого порога начинали бить и мучить с одной-единственной целью — чтобы бедные жертвы оговорили себя в преступлениях, за которые полагается расстрел. И бедные жертвы все как один охотно оговаривали себя. (Под пытками, разумеется.) Причем пытали невиновных следователи НКВД по личному приказу Сталина и Берии. Такая вот история страшного тоталитарного режима.

Правда, если присмотреться, то окажется, что сведения о пытках поступают из двух очень заинтересованных источников. Во-первых, от осужденных, которые не только оговорили себя (что морально еще как-то можно простить), но и других людей, которых из-за этого оговора тоже осудили. То есть этим преступникам, из-за показаний которых погибли, возможно, и невиновные люди, ничего не остается делать, как утверждать, что показания они дали, не выдержав пыток.

Вот, к примеру, осенью 1941 г. НКВД вскрыл в Ленинграде среди тамошних ученых антисоветскую организацию «Комитет общественного спасения», под которым, сами понимаете, подразумевалась сдача Ленинграда немцам. Было осуждено 32 человека, из которых 5 расстреляно и 10 умерли в заключении, но те, по показаниям которых действовали следователи и осуждал трибунал, остались живы. В 1956 г. они, естественно, превратились в жертвы сталинизма, которых заставили якобы оклеветать товарищей силой. Профессор Страхович в 1956 г. сообщил на очной ставке со своим бывшим следователем: «Мне было подчеркнуто, что в зависимости от того, что названные лица занимаются антисоветской деятельностью, будет решена моя судьба, т. е. буду я жить или меня расстреляют. По требованию Альтшуллера и присутствующих при этом Кружкова и Подчасова я подписал заведомо ложное показание, оговорив ни в чем не виновных ученых, назвав около 20 фамилий» 335. Так кто здесь больше виноват: следователь Альтшуллер или этот Страхович?

Что было особенно страшно для морали общества, так это то, что подобной реабилитацией мерзавцев в умы советского обывателя вдалбливалась законность Животной морали: «Сдохни сегодня ты, чтобы я мог сдохнуть завтра».

Во-вторых, сведения о пытках поступают от продажных писак и историков, которые на воплях об этих пытках сделали (да и сегодня делают) себе карьеру и деньги.

Никто не задается вопросом — а была ли вообще необходимость пытать тогдашних подозреваемых? Ведь речь идет о Животных — о тех, у кого нет ни малейших общественных целей или идей, нет того, во имя чего стоит выдерживать пытки. Речь идет о тех, кто во имя своего минимального благополучия сам оклевещет любого. Разве Страховича пытали? Или, к примеру, даже К. Столяров утверждает, что Рюмин и пальцем не тронул работника МГБ Маклярского, а лишь применил обычную у следователей формулу, что если подследственный не раскается, то пусть пеняет на себя. И как пишет Столяров: «После столь задушевной беседы Маклярский подписал фантастический по содержанию протокол допроса, оговорив своего давнишнего приятеля, писателя Льва Романовича Шейнина, который длительное время работал в органах прокуратуры, имел звание государственного советника юстиции 2-го класса и уже несколько месяцев содержался во Внутренней тюрьме на Лубянке как активный участник заговора еврейских буржуазных националистов».

Приятель тоже не молчал, ведь и у него были приятели. Столяров продолжает: «На предыдущих допросах многоопытный Шейнин держался расчетливо, в мелочах кое-где уступал следователям, признавал, например, участие в антисоветских разговорчиках с товарищами по перу, приводил националистические высказывания братьев Тур и Крона, перечисляя евреев, препятствовавших дальнейшему неуклонному подъему советской литературы и искусства, называл прозаика Василия Гроссмана и драматургов Финна и Прута, но наличие заговора и, главное, свою в нем ведущую роль отрицал с неизменной решительностью»336.

И заметьте, ведь никто не заявил о своей невиновности, как это сделал Абакумов. Всем было что рассказать следователю безо всяких пыток и особого давления. И безо всякой жалости к тем, на кого они давали свои показания.

Был некто Л.А. Самутин, во время войны он изменил Родине, служил у немцев, был выдан нам датчанами, получил 10 лет, отсидел, после отсидки хорошо устроился, помогал Солженицыну, пока не разобрался в том, что тот пишет. В конце жизни написал, по сути, критику солженицынских писаний. Эти работы Самутина начали в 1989 г. печатать в «Военно-историческом журнале», но перестройщики очень быстро спохватились, и полностью работа Самутина так и не увидела свет. «ВИЖ» успел напечатать размышления Самутина об описании всяческих пыток в «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицына. Причем Самутин пишет о своем личном опыте. Итак, датчане передали его в руки «Смерш».

«Мы все ждали, — пишет Самутин, — «пыточного следствия», не сомневались, что нас будут избивать не только следователи, но и специально обученные и натренированные дюжие молодцы с засученными рукавами. Но опять «не угадали»: не было ни пыток, ни дюжих молодцов с волосатыми руками. Из пятерых моих товарищей по беде ни один не возвращался из кабинета следователя избитым и растерзанным, никого ни разу не втащили в камеру надзиратели в бессознательном состоянии, как ожидали мы, начитавшись за эти годы на страницах немецких пропагандистских материалов рассказов о следствии в советских тюрьмах.

Спустя четверть века, листая рукопись «Архипелага», я снова увижу описание «пыточного следствия», да еще в тех же самых словах и красках, которые помнятся мне еще с того, немецко-военного времени. Это картины, сошедшие почти в неизменном виде с гитлеровских газетных статей и страниц пропагандистских брошюр. Теперь они заняли десятки страниц «Архипелага», книги, которая претендует на исключительность, объективность и безупречность информации.

Из-за водянистости, отсутствия строгой организации материала и умения автора затуманивать сознание читателя, играя на его чувствах, при первом чтении проскакивает как-то незамеченным одно очевидное несоответствие. Красочно и драматично рисуя картины «пыточного следствия» над другими, дошедшие до Солженицына в пересказах, он затем на доброй сотне страниц будет рассказывать не столько о самом себе в роли подследственного, сколько о том, в какой обстановке протекала жизнь в следственной тюрьме: как заключенные читали книги, играли в шахматы, вели исторические, философские и литературные диспуты. И как-то не сразу придет мне в голову несоответствие картин фантастических пыток с воспоминаниями самого автора о его благополучном пребывании в камере.

Итак, пыток перенести не привелось ни автору «Архипелага ГУЛАГ» Солженицыну, ни его соседям по тюрьме в Москве, ни мне с товарищами в подвале контрразведки 5-й ударной армии на территории Германии. И в то же время у меня нет оснований утверждать, что мое следствие шло гладко и без неприятностей. Уже первый допрос следователь начал с мата и угроз. Я отказался говорить в таком «ключе» и, несмотря на усилившийся крик, устоял. Меня отправили вниз, я был уверен — на избиение, но привели «домой», то есть в ту же камеру. Два дня не вызывали, потом вызвали снова, все началось на тех же нотах, и результат был тот же. Следователь позвонил по телефону, пришел майор, как потом оказалось, начальник отдела. Посмотрев на меня сухими, недобрыми глазами и выслушав претензии и жалобы следователя, он спросил: «Почему не даете старшему лейтенанту возможности работать? Почему отказываетесь давать показания? Ведь все равно мы знаем, кто вы такой, и все, что нам еще нужно, узнаем. Не от вас, так другими путями».

Я объяснил, что не отказываюсь от показаний и готов давать их, но протестую против оскорблений и угроз. Честно говоря, я ожидал, что майор бросит мне: «А чего еще ты, сволочь, заслуживаешь? Ждешь, что с тобой тут нянчиться будут?» Но он еще раз сухо взглянул на меня и сделал какой-то знак следователю. Тот ткнул рукой под стол — нажал кнопку вызова конвоира. Тут же открылась дверь, и меня увели.

Опять не вызывали несколько дней, а когда вызвали, привели в другой кабинет, и меня встретил другой человек с капитанскими погонами. Предложил сесть на «позорную табуретку» — так мы называли привинченную табуретку у входа, на которую усаживают подследственного во время допроса, потом сказал:

— Я капитан Галицкий, ваш следователь, надеюсь, что мы с вами сработаемся. Это не только в моих, но и в ваших интересах.

И далее повел свое следствие в формах, вполне приемлемых. Я стал давать показания, тем более что с первого же дня нашего общения капитан усадил меня за отдельный столик, дал чистые листы бумаги и предложил писать так называемые «собственноручные показания». Лишь потом, когда показания он стал переводить на язык следственных протоколов, я понял, что этот человек «мягко стелет, да жестко спать». Галицкий умело поворачивал мои признания в сторону, нужную ему и отягчавшую мое положение. Но делал это в форме, которая тем не менее не вызывала у меня чувства ущемленной справедливости, так как все-таки ведь я был действительно преступник, что уж там говорить. Но беседовал капитан со мной на человеческом языке, стараясь добираться только до фактической сути событий, не пытался давать фактам и действиям собственной эмоционально окрашенной оценки. Иногда, желая, очевидно, дать мне, да и себе тоже, возможность отдохнуть, Галицкий заводил и разговоры общего характера. Во время одного я спросил, почему не слышу от него никаких ругательных и оскорбительных оценок моего поведения во время войны, моей измены и службы у немцев. Он ответил:

— Это не входит в круг моих обязанностей. Мое дело — добыть от вас сведения фактического характера, максимально точные и подтвержденные. А как я сам отношусь ко всему вашему поведению — это мое личное дело, к следствию не касающееся. Конечно, вы понимаете, одобрять ваше поведение и воcхищатъся им у меня оснований нет, но, повторяю, это к следствию не относится…

Время пребывания в следственных подвалах растянулось на четыре месяца из-за продления следствия. Я боролся изо всех своих силенок, сопротивлялся усилиям следователей «намотать» мне как можно больше. Так как я скупо рассказывал о себе, а других материалов у следствия было мало, то следователи и старались, по обычаям того времени, приписать мне такие действия и навалить на меня такие грехи, которые я не совершал. В спорах и возне вокруг не подписываемых протоколов мне удалось скрыть целый год службы у немцев, вся моя «эпопея» у Тиля в его дружине осталась неизвестной. Не могу сказать, какое имело бы последствие в то время разоблачение еще и этого этапа моей «деятельности», изменило бы оно ход дела или все осталось бы в том же виде. Тут можно предполагать в равной степени и то и другое. Тем не менее весь свой лагерный срок до Указа об амнистии в сентябре 1955 г. я прожил в постоянном, страхе, что этот мой обман вскроется и меня потащат к новой ответственности» 337.

Как видите, НКВД не применял пыток даже в делах совершенно определенных негодяев, но если эти негодяи в ходе следствия не выдавали и не сажали в тюрьму своих товарищей, как это сделал Солженицын, то у них впоследствии не было необходимости клеветать и утверждать, что их пытали.

Значит ли это, что в НКВД и МГБ не пытали подследственных ни при каких случаях и никогда? Нет, конечно, все зависело от обстоятельств. Представьте, что ваш полк окружен противником минными полями, вы берете пленного, а он, зная, проход в этих полях, молчит. Вы что же, будете смотреть на него, как на чудо морское, а полк пошлете на эти минные поля на гибель? В этом случае вы моральный урод и предатель.

Так было и в НКВД, и в МГБ. Если велика была угроза стране, а не следователям от задержки в получении истины, то наверняка пытали, а если спешка не требовалась, то подследственных не трогали, как не тронули даже обнаглевшего Самутина.

А на дело Абакумова, видимо, смотрели всерьез. Ведь МГБ — это достаточно хорошо вооруженная организация, кроме того, защищенная законами и документами. Кто не подчинится человеку, предъявившему удостоверение сотрудника МГБ? Поэтому вскрыть заговор в МГБ требовалось как можно быстрее.

И, судя по всему, Абакумова начали бить. Тот же Столяров привел ряд документов об этом, и, судя по всему, не фальшивых. Но что интересно — документы, подтверждающие, что Абакумова и арестованных с ним работников МГБ на допросах били, подтверждают и обратное — что других арестованных били чрезвычайно редко. Поскольку, во-первых, бить Абакумова начали только после указания Политбюро. Во-вторых, организация этого битья потребовала от МГБ определенных усилий, т. е. для МГБ это была необычная работа. Столяров по этому поводу пишет:

«А вот не менее компетентное свидетельство бывшего начальника Внутренней тюрьмы МГБ подполковника Миронова (протокол допроса от 4 декабря 1953 г.):

«…меня вызвал заместитель министра полковник Рюмин и предложил подобрать двух надежных и физически сильных сотрудников… для выполнения важных оперативных заданий. На другой день я вместе с отобранными сотрудниками Кунишниковым и Беловым зашел к Рюмину, который разъяснил, что важное оперативное задание состоит в том, что мы, по указанию его, Рюмина, будем применять меры физического воздействия к арестованным. За это он пообещал в будущем предоставлять нам путевки в дом отдыха, денежное пособие и присвоить внеочередные воинские звания. В нашем присутствии Рюмин вызвал одного из сотрудников Следчасти по особо важным делам и предложил собрать и передать нам резиновые палки, что и было выполнено… В Лефортовской тюрьме мы разместились в кабинете № 29 и по указанию Рюмина подвергли избиению арестованных Абакумова, Бровермана, Шварцмана, Белкина и других…»338

Простите, но если сосчитать всех, кто плачет, что он признался и оклеветал других только потому, что его били в МГБ, и это количество разделить на штат Лефортовской тюрьмы, то мы получим количество внеочередных воинских званий, которые в этой тюрьме полагались бы каждому вертухаю. Боюсь, что у них были бы такие звания, что Генералиссимус Сталин вынужден был бы им честь отдавать первым.

То есть вопреки воплям «невинных жертв сталинизма», били в МГБ чрезвычайно редко, поскольку, как видим из дела Абакумова, это для самих сотрудников МГБ было из ряда вон выходящим событием, за которое полагались и внеочередные воинские звания, и путевки на курорт.

 

Агенты влияния. Сионистское лобби

Абакумова, судя по всему, били и истязали больше года, пытки прекратили врачи, предупредив, что Абакумов умрет. И тем не менее Абакумов не признался ни в чем, ни в малейшей мере! Это еще одно разоблачение фальшивок о том, что «невинные жертвы сталинских репрессий» якобы оговаривали себя под пытками. Если человеку не в чем было себя оговаривать, то он ни себя, ни других не оговаривал и под пытками. А если было, то он это делал и без пыток.

За это к Абакумову относятся с большим уважением те, кто мог бы пострадать, будь Абакумов трусливее339. Но я не склонен равнять его с Зоей Космодемьянской. Думаю, что тут дело совершенно в другом, а именно — в непонимании того, что происходит, ни прокуратурой, ни самим Абакумовым.

Прокуратура не могла понять, почему он, безжалостно организовавший ликвидацию украинских националистов, не трогал еврейских? А Абакумов, уже вжившийся в «культурное» общество, где «антисемитизм» является большим преступлением, чем измена Родине, не мог понять, чего от него требуют следователи? Ну не тронул он еврейских мальчиков, ну запретил допрашивать врача-еврея, пусть и дурака, но явно невиновного (раз он еврей). Ну и что? Разве можно быть антисемитом? Думаю, что Абакумов, сам того не подозревая, был агентом влияния сионистов и еврейских расистов в МГБ. Он, сам этого не понимая, лоббировал их интересы там.

Я не верю ни в какое его сознательное действие ни в пользу сионистов, ни в пользу Израиля. Он занимал такой пост и в такой стране, что подобного поста ни сионисты, ни Израиль и близко не могли ему даже пообещать. В связи с чем он должен был предать Родину в пользу Израиля? В его преступлении нет ни малейших мотивов. Это полностью переродившееся Животное, которое и само этого не сознавало.

Вот посмотрите на «перестройку» в ее конце — 1989–1991 гг. Откуда в стране, где не был снят ни один фильм, не издана ни одна книга хотя бы с одним словом против Родины, в стране, которая гордилась патриотизмом своих граждан, вдруг в одночасье повылезали десятки тысяч уродов с воплями «патриотизм — это прибежище идиотов» и «жить нужно в той стране, где лучше»? Ведь на самом деле переубедить человека очень трудно. Значит, эти люди уже были в СССР, их были уже миллионы — несколько поколений уродов. Всю жизнь эти Животные говорили одно, а думали совершенно другое. При этом все эти выродки совершенно спокойно считали себя коммунистами и верными сынами великой Родины. Сегодня в том же ФСБ уже коммунистов преследуют все те же уроды, которые до перестройки преследовали «диссидентов». Этим полковникам в глаза говорят, что они подлецы, что они не имеют права называться офицерами, а эти подонки, как и Абакумов, искренне не понимают — о чем это? В чем их обвиняют?

Но это, конечно, крайний случай маразма. А в деле Абакумова мы видим только непонимание должностным лицом того, кому же на самом деле он служит.

Приведу еще один пример. Вот Голда Меир вспоминает, что через несколько недель после того, как она организовала две мощные антисоветские демонстрации в Москве, и за две недели до того, как был упразднен Еврейский антифашистский комитет, она была на приеме у министра иностранных дел СССР В.М. Молотова. Она пишет:

«…И я вспомнила тот прием и военный парад на Красной площади, который мы смотрели накануне. Как я позавидовала русским — ведь даже крошечная часть того оружия, что они показали, была нам не по средствам. И Молотов, словно прочитав мои мысли, поднял свой стаканчик с водкой и сказал мне: «Не думайте, что мы все это получили сразу. Придет время, когда и у вас будут такие штуки. Все будет в порядке»340.

У меня вопрос. Если правительство СССР приняло решение оказать помощь оружием и боевой техникой Израилю, то почему Молотов не сообщил об этом послу Израиля определенно? Значит, решения такого еще не было. Но тогда как он посмел пообещать ей «такие штуки»! Кто-то может подумать, что Молотов был таким человеком — болтливым и легкомысленным. Тогда прочтите, что о нем написал наш союзник по тяжелейшей войне У. Черчилль:

«Человек, которого Сталин тогда выдвинул на трибуну советской внешней политики, заслуживает описания, которым в то время не располагали английское и французское правительства. Вячеслав Молотов — человек выдающихся способностей и хладнокровно беспощадный.

Его черные усы и проницательные глаза, плоское лицо, словесная ловкость и невозмутимость хорошо отражали его достоинства и искусство. Он стоял выше всех среди людей, пригодных быть агентами и орудием политики машины, действие которой невозможно было предсказать. Я встречался с ним только на равной ноге, в переговорах, где порой мелькала тень юмора, или на банкетах, где он любезно предлагал многочисленные формальные и бессодержательные тосты. Я никогда не видел человеческого существа, которое больше подходило бы под современное представление об автомате. И все же при этом он был, очевидно, разумным и тщательно отшлифованным дипломатом. Как он относился к людям, стоявшим ниже его, сказать не могу. То, как он вел себя по отношению к японскому послу в течение тех лет, когда в результате Тегеранской конференции Сталин обещал атаковать Японию после разгрома германской армии, можно представить себе по записям их бесед. Одно за другим щекотливые, зондирующие и затруднительные свидания проводились с полным хладнокровием, с непроницаемой скрытностью и вежливой официальной корректностью. Завеса не приоткрывалась ни на мгновение. Ни разу не было ни одной ненужной резкой ноты. Его улыбка, дышавшая сибирским холодом, его тщательно взвешенные и часто мудрые слова, его любезные манеры делали из него идеального выразителя советской политики в мировой ситуации, грозившей смертельной опасностью.

Переписка с ним по спорным вопросам всегда была бесполезной, и, если в ней упорствовали, она заканчивалась ложью и оскорблениями. Лишь однажды я как будто добился от него естественной, человеческой реакции. Это было весной 1942 года, когда он остановился в Англии на обратном пути из Соединенных Штатов, мы подписали англо-советский договор, и ему предстоял опасный перелет на родину. У садовой калитки на Даунинг-стрит, которой мы пользовались в целях сохранения тайны, я крепко пожал ему руку, и мы взглянули друг другу в глаза. Внезапно он показался мне глубоко тронутым. Под маской стал виден человек. Он ответил мне таким же крепким пожатием. Мы молча сжимали друг другу руки. Однако тогда мы были прочно объединены, и речь шла о том, чтобы выжить или погибнуть вместе. Вся его жизнь прошла среди гибельных опасностей, которые либо угрожали ему самому, либо навлекались им на других. Нет сомнений, что в Молотове советская машина нашла способного и во многих отношениях типичного представителя — всегда верного члена партии и последователя коммунизма. Дожив до старости, я радуюсь, что мне не пришлось пережить того напряжения, какому он подвергался — я предпочел бы вовсе не родиться. Что же касается руководства внешней политикой, то Сюлли, Талейран и Меттерних с радостью примут его в свою компанию, если только есть такой загробный мир, куда большевики разрешают себе доступ»341.

И вот этот человек (единственный, кстати, не глава правительства, который в 6 томах «Истории Второй мировой войны» У. Черчилля удостоился столь длинного описания), который и с Черчиллем говорил на равных, вдруг с бухты-барахты обещает Израилю казенное имущество. Не потому ли, что Голда Меир предварительно восхищалась другим:

«После того, как я пожала руку Молотову, ко мне подошла его жена Полина. «Я так рада, что вижу вас наконец!» — сказала она с неподдельной теплотой, даже с волнением. И прибавила: «Я ведь говорю на идиш, знаете?»

— Вы еврейка? — спросила я с некоторым удивлением.

— Да! — ответила она на идиш. — Их бин а идише тохтер (я дочь еврейского народа).

Мы беседовали довольно долго. Она знала, что произошло в синагоге, и сказала, как хорошо было, что мы туда пошли. «Евреи так хотели вас увидеть», — сказал она. Потом мы коснулись вопроса о Негеве, обсуждавшегося тогда в Объединенных Нациях. Я заметила, что не могу отдать его, потому что там живет моя дочь, и добавила, что Сарра находится со мной в Москве. «Я должна с ней познакомиться», — сказала госпожа Молотова. Тогда я представила ей Сарру и Яэль Памир; она стала говорить с ними об Израиле и задала Сарре множество вопросов о киббуцах — кто там живет, как они управляются. Она говорила с ними на идиш и пришла в восторг, когда Сарра ответила ей на том же языке. Когда Сарра объяснила, что в Ревивим все общее и что частной собственности нет, госпожа Молотова заметно смутилась. «Это неправильно, — сказала она. — Люди не любят делиться всем. Даже Сталин против этого. Вам следовало бы ознакомиться с тем, что он об этом думает и пишет». Прежде чем вернуться к другим гостям, она обняла Сарру и сказала со слезами на глазах: «Всего вам хорошего. Если у вас все будет хорошо, все будет хорошо у всех евреев в мире»342.

Последняя фраза жены министра иностранных дел СССР звучит как-то странно — это в связи с чем евреям СССР будет хорошо, если хорошо будет Израилю? Так не потому ли Молотов, который был столь жестким к союзникам-британцам, стал вдруг таким мягким к Израилю, который для СССР «был никто и звать никак»?

Думаю, что если бы я сказал Молотову, что он агент влияния и лоббирует интересы Израиля, то тот бы страшно возмутился. Но ведь подумайте, разве мог он на Политбюро действительно беспристрастно голосовать по вопросам Израиля, если уже сам пообещал послу оказать Израилю помощь? А его жене-еврейке только тогда будет хорошо, когда не СССР, а Израилю будет хорошо…

Так что уж если сам Молотов на евреях «поплыл», то чего же мы хотим от Абакумова?

 

Слишком много знал

Исследуя дело Абакумова, приходишь к мысли, что он почему-то был глубоко уверен, что его в конце концов освободят потому, что он знает о чем-то таком, что кто-то авторитетный на воле обязательно должен принять меры к его освобождению. Он писал много заявлений с жалобами, с уверениями в верности, но в тоне его писем чувствовалась какая-то уверенность: есть признание ошибок, но нет и намека на раскаяние. И на суде он также держал себя уверенно.

Кстати, о суде. В отличие от сталинских судов суд над Абакумовым был уже полностью подлым хрущевским судилищем с непременными подлецами судьями и с подонком прокурором (правда, персонально пока все еще с теми же самыми подонками).

Судили Абакумова в 1954 г. совершенно издевательски. Ведь он был врагом Берии. Берия, став в марте 1953 г. министром объединенного МВД — МГБ, освободил кое-кого из арестованных по делу Абакумова, но об освобождении самого Абакумова и речи не шло. Тем не менее на суде прокурор Руденко обвинял его как «члена банды Берии». Арестовали Абакумова, по сути, за невозбуждение дел против евреев, а осудили за их возбуждение. Судил его судья Зейдин, если вы помните, то это единственный судья, которому доверили стряпать дело на Берию.

Суд над Абакумовым и его подельниками был в Ленинграде и считался открытым, но протокол этого «открытого» суда имеет гриф «совершенно секретно». Абакумов отмел все обвинения, виновным себя ни в чем не признал, потребовал привлечения к делу оправдывающих его документов. В последнем слове сказал: «Меня оклеветали, оговорили. Я честный человек… Я доказал свою преданность партии и Центральному Комитету…» Это, конечно, не помогло. Говорят, что перед выстрелом он успел крикнуть: «Я все, все напишу в Политбюро…»343 И эти слова свидетельствуют о том, что сам расстрел для него был внезапным, хотя его объявили в приговоре.

Тут дело в том, что после суда Абакумову должны были дать 10 дней на написание прошения о помиловании, но ему сделали исключение — убили через час после вынесения приговора в присутствии, разумеется, Руденко.

Складывается впечатление, что Абакумов был уверен, что кто-то учтет, что на следствии и суде он молчал, и примет меры к его освобождению. И надежды его, надо сказать, были не без оснований.

Я упоминал о том, что вместе с Абакумовым был арестован Лев Шейнин, который незадолго до ареста занимал очень высокий пост в Генеральной прокуратуре СССР. Сидевший с ним в одной камере полковник МГБ Чернов вспоминал:

«От него я и узнал, что Берию посадили. Шейнину, понятно, этого не сказали, но Лева башковитый — по характеру записей в протоколе допроса сам обо всем догадался и тут же написал письмо Хрущеву, они друг с дружкой давно знакомы. Главное, был случай, когда Лева ему добро сделал: входил в комиссию, которая по заданию Политбюро что-то проверяла на Украине, и составил справку в пользу Хрущева. И Руденко ходил у него в дружках, тоже, видно, замолвил словечко — в общем, Леву вскоре выпустили»344.

Вот, видимо, и Абакумов надеялся на что-то в этом роде. Но знал он, судя по итогу, что-то такое, что те, кто мог его спасти, предпочли, чтобы он не только замолчал навсегда, но и перед расстрелом не успел ничего ни сказать, ни написать.

Кстати, Столярова это тоже заинтересовало, и Столяров посвятил целую главу гипотезам о том, почему Абакумова так быстро спровадили на тот свет. Но ничего вразумительного придумать не смог, кроме «противозаконные действия Хрущева — тропа не торная, она еще ждет своего исследователя».

Так почему бы нам не пройтись по этой тропе?

 

«Дело врачей»

Это дело оболгано до крайней степени, и нам оно интересно с точки зрения того, о чем мог молчать на допросах Абакумов, и пример того, как, начиная с Хрущева и по настоящее время, извращена история тех времен.

Если вы спросите у любого, кто интересуется историей «дела врачей», то, вероятно, в 99 % случаев вам ответят: была такая Лидия Тимашук, которая в 1953 г. написала в ЦК донос на врачей-евреев о том, что они якобы неправильно лечат членов правительства, и из-за этого доноса МГБ арестовало много врачей-евреев, которых, по обыкновению, начали бить и пытать. А советские газеты того времени начали антисемитский шабаш против всех евреев вообще.

Вот, к примеру, упомянутый мною академик Российской академии образования Д.В. Колесов в своей книге наставляет учителей:

«Не случайна судьба врача Л. Тимашук: в 1939, будучи студенткой медицинского института, она привлекла к себе внимание обращением в правительство с призывом об организации конкурса на изыскание «средств продления жизни т. Сталина, бесценной для СССР и всего человечества».

…В начале 50-х Тимашук вновь обратилась в ЦК, на этот раз с письмом, где жаловалась на неправильность используемых в санитарном управлении Кремля методов обследования и лечения руководящих товарищей. Письмо имело скорее производственный характер, но проинтерпретировано было как сигнал о заговорщицкой, вредительской деятельности группы консультантов, ведущих клиницистов страны.

…Ихотя ряд фамилий «вредителей» был вполне подходящ в плане актуальной тогда борьбы с «космополитизмом», все же политически это был не самый удачный выбор объекта жертвоприношения. Профессиональные заслуги и политическая безвинность этих людей были слишком очевидны»345.

В этой цитате все ложь, кроме фамилии Л. Тимашук, но не верится, чтобы Д.В. Колесов врал специально: этот факт он использует как базу для психологического портрета И.В. Сталина, и вряд ли бы ему как ученому пришло в голову опираться на заведомо ложный, пусть и с трудом, но проверяемый факт. То есть Колесов глубоко уверен, что так оно и было на самом деле.

А вот человек врет абсолютно умышленно. Н.С. Власик, начальник охраны Сталина, генерал-лейтенант, начальник Главного управления охраны МГБ, о деле Л. Тимашук знал все до тонкостей и тем не менее пишет в своих воспоминаниях:

«После смерти т. Жданова медсестра Кремлевской больницы Тимашук опротестовала диагноз врачей, лечивших Жданова, о чем было доложено на Политбюро начальником Санитарного управления Кремля профессором Егоровым П.И. Была создана авторитетная комиссия по этому вопросу из профессоров под председательством профессора Егорова П.И. После вскрытия тела т. Жданова комиссией было установлено, что лечение Жданова было правильным, а заявление медсестры Тимашук было ошибочно и совершенно безграмотно, о чем и было доложено на Политбюро»346.

Здесь тоже все до последней строчки ложь (исключая фамилию Тимашук), но мы видим совершенно новый вариант брехни, в корне расходящийся с предыдущим.

А вот пишет честнейший историк В.В. Кожинов. Я не всегда согласен с его оценками, но Вадим Валерьянович никогда не подгонял факты под свои оценки — не искажал их и не врал. Но и он в этом деле ошибается (его ошибку я выделил в тексте):

«Позднее Рюмин сумел докопаться до составленной почти 5 лет назад, 29 августа 1948 г., записки врача Л. Ф. Тимашук, в которой она сообщала о выявленном ею при снятии электрокардиограммы заведомо неправильном диагнозе, поставленном ее коллегами А.А. Жданову (который через день, 31 августа, умер). Сталин тогда, в 1948-м, не придал никакого значения записке Тимашук и собственноручно начертал на ней: «В архив». Вполне вероятно, что это было обусловлено, в частности, его возникшим незадолго до того недовольством или даже недоверием по отношению к Жданову. Но теперь, в связи с рюминскими «материалами» о «заговоре» врачей, давняя записка была воспринята Сталиным совершенно иначе, — как убедительнейшее доказательство.

…Следует сказать в связи с этим, что широко распространенные до сего времени представления об Л.Ф. Тимашук как о злобной и коварной «антисемитке», которая будто бы и положила начало делу «врачей-убийц», абсолютно не соответствует действительности; перед нами один из множества мифов, столь характерных для «общепринятых» представлений о послевоенном периоде. Во-первых, диагноз Тимашук был совершенно верен, его подтвердило патоло го анатомическое вскрытие. Во-вторых, среди врачей, диагноз которых Тимашук оспаривала в своей записке, не было евреев!»347

Ошибается В.В. Кожинов — не мог ни Сталин, ни остальные члены Политбюро видеть эту записку в 1948 г.! Иначе бы Власик не врал, эта записка с распоряжением Сталина «В архив» — его алиби. А он врет, он утверждает, что записка была написана не ему, а Егорову, либо он, Власик, передал записку Егорову для доклада. Даже Столяров пишет о том, что записка Тимашук в 1948 г. миновала Политбюро:

«Вошедший в азарт Рюмин не сомневался в победе: ведь, фигурально выражаясь, у него на руках был козырный туз — датированное августом 1948 года донесение заведующей отделением функциональной диагностики Лечсанупра Кремля Лидии Тимашук на имя генерал-лейтенанта госбезопасности Н. Власика о лечении больного Жданова вопреки объективным данным кардиограмм. Причем тревожный сигнал доктора Тимашук через Власика попал к руководителям МГБ и после сугубо формальной проверки — представьте себе! — был подшит в дело»348.

Власик врет, что «после вскрытия тела т. Жданова комиссией было установлено, что лечение Жданова было правильным». Ведь Тимашук, а не Егоров, поставила правильный диагноз, следовательно, лечение Жданова изначально было неправильным! Как же Сталин и остальные члены Политбюро могли не принять меры и даже об этом забыть, ведь Егоров и их лечил?! Не сошли же они с ума все одновременно…

Как мог Егоров, лечивший Жданова, возглавить комиссию по правильности своего лечения?! Ведь это полностью исключено!

Власик не мог не скрыть записку Тимашук от Политбюро по простой причине — это посторонние могут считать, что

врачи виноваты в смерти члена Политбюро А.А. Жданова, но Власик, который принял на работу всех этих врачей, отлично знал, что это он виноват — это его люди залечили Жданова. В случае вскрытия факта неправильности лечения это ему, Власику, надо будет объясняться на Политбюро, в первую очередь, почему он по протекции покровителя Абакумова секретаря ЦК АА. Кузнецова пригласил из Ленинграда Егорова, а не нашел более подходящего врача.

Поэтому Власик и врет, поэтому и называет врача-кардиолога «медсестрой».

 

Л.Ф. Тимашук

Кстати, о «медсестре». Лидия Феодосьевна Тимашук родилась в 1898 г. в семье унтер-офицера, закончила гимназию, одновременно работая, в 1918 г. поступила на медицинский факультет Самарского университета, но в 1920 г., прервав учебу, пошла на борьбу с эпидемией тифа и закончила медобразование уже в Москве в 1926 г. С тех пор она 38 лет работала в Лечебно-санитарном управлении Кремля, пока ее все же не выгнали «пострадавшие от ее доноса» 349. Итак, вот что она писала Власику.

«29 августа 1948 г.

Копия

НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ОХРАНЫ МГБ СССР Н/С. ВЛАСИКУ

28/VIII-c/z. я была вызвана нач. ЛСУК профессором Егоровым к тов. Жданову А.А. для снятия ЭКГ.

В этот же день вместе с пр. Егоровым, акад. Виноградовым и пр. Василенко я вылетела из Москвы на самолете к месту назначения. Около 12 ч. дня сделала А.А. ЭКГ, по данным которой мною диагностирован «инфаркт миокарда в области левого желудочка и межжелудочковой перегородки», о чем тут же поставила в известность консультанта.

Пр. Егоров и д-р Майоров заявили мне, что это ошибочный диагноз и они с ним не согласны, никакого инфаркта у А.А. нет, а имеется «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни», и предложили мне переписать заключение, не указывая на «инфаркт миокарда», а написать «осторожно» так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих ЭКГ.

29/VIII у А.А. повторился (после вставания с постели) сердечный припадок, и я вторично была вызвана из Москвы, но по распоряжению акад. Виноградова и пр. Егорова ЭКГ 29/VIII в день сердечного приступа не была сделана, а назначена на 30/VIII, а мне вторично было в категорической форме предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда, о чем я поставила в известность т. Белова A.M.

Считаю, что консультанты и лечащий врач Майоров недооценивают безусловно тяжелое состояние А.А., разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало повторный приступ и в дальнейшем может привести к роковому исходу.

Несмотря на то, что я по настоянию своего начальника переделала ЭКГ, не указав в ней «инфаркт миокарда», остаюсь при своем мнении и настаиваю на соблюдении строжайшего постельного режима для А.А.

29/VIII-48 г.

Зав. каб.

Передано майору Белову A.M. 29/VIII-48 г. в собственные руки» 350.

Итак, вопреки заключению кардиолога с 22-летним стажем об инфаркте у Жданова, три профессора и врач заставили этого кардиолога замолчать и продолжали убеждать Жданова, что тому необходимо увеличивать физические нагрузки. Как вам это нравится?

А как вам понравится реакция Власика на попытку Тимашук спасти Жданова? О ней Тимашук написала будущей «жертве сталинизма» секретарю ЦК А.А. Кузнецову.

«7 сентября 1948 г.

СЕКРЕТАРЮ ЦКВКП(б) тов. А. А. КУЗНЕЦОВУ

28/VIII с/г по распоряжению начальника Лечебно-Санитарного Управления Кремля я была вызвана и доставлена на самолете к больному А.А. Жданову для снятия электрокардиограммы (ЭКГ) в 3 ч.

В 12 час. этого же дня мною была сделана ЭКГ, которая сигнализировала о том, что А.А. Жданов перенес инфаркт миокарда, о чем я немедленно доложила консультантам академику В.Н. Виноградову, проф. Егорову П.И., проф. Василенко В.Х. и д-ру Майорову Г.И.

Проф. Егоров и д-р Майоров заявили, что у больного никакого инфаркта нет, а имеются функциональные расстройства сердечной деятельности на почве склероза и гипертонической болезни, и категорически предложили мне в анализе электрокардиограммы не указывать на инфаркт миокарда, т. е. так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих электрокардиограммах.

Зная прежние электрокардиограммы тов. Жданова А.А. до 1947 г., на которых были указания на небольшие изменения миокарда, последняя ЭКГ меня крайне взволновала, опасение о здоровье тов. Жданова усугубилось еще и тем, что для него не был создан особо строгий постельный режим, который необходим для больного, перенесшего инфаркт миокарда, ему продолжали делать общий массаж, разрешали прогулки по парку, просмотр кинокартин и пр.

29/VIII, после вставания с постели у больного Жданова А.А. повторился тяжелый сердечный приступ болей, и я вторично была вызвана из Москвы в Валдай. Электрокардиограмму в этот день делать не разрешили, но проф. Егоров П.И. в категорической форме предложил переписать мое заключение от 28/VIII и не указывать в нем на инфаркт миокарда, между тем ЭКГ явно указывала на органические изменения в миокарде, главным образом, на передней стенке левого желудочка и межжелудочковой перегородки сердца на почве свежего инфаркта миокарда. Показания ЭКГ явно не совпадали с диагнозом «функционального расстройства».

Это поставило меня в весьма тяжелое положение. Я тогда приняла решение передать свое заключение в письменной форме Н.С. Власику через майора Белова A.M. — прикрепленного к А.А. Жданову — его личная охрана.

Игнорируя объективные данные ЭКГ от 28/VIII и ранее сделанные еще в июле с/г в динамике, больному было разрешено вставать с постели, постепенно усиливая физические движения, что было записано в истории болезни.

29/VIII больной встал и пошел в уборную, где у него вновь повторился тяжелый приступ сердечной недостаточности с последующим острым отеком легких, резким расширением сердца и привело больного к преждевременной смерти.

Результаты вскрытия, данные консультации по ЭКГ профессора Незлина В.Е. и др. полностью совпали с выводами моей электрокардиограмы от 28/VIII-48 г. о наличии инфаркта миокарда.

4/IX-1948 г. начальник ЛечСанупра Кремля проф. Егоров П.И. вызвал меня к себе в кабинет и в присутствии глав, врача больницы В.Я. Брайцева заявил: «Что я Вам сделал плохого? На каком основании Вы пишете на меня документы. Я коммунист, и мне доверяют партия и правительство и министр здравоохранения, а потому Ваш документ мне возвратили. Это потому, что мне верят, а вот Вы, какая-то Тимашук, не верите мне и всем высокопоставленным консультантам с мировым именем и пишете на нас жалобы. Мы с Вами работать не можем, Вы не наш человек! Вы опасны не только для лечащих врачей и консультантов, но и для больного, в семье которого произвели переполох. Сделайте из всего сказанного оргвыводы. Я Вас отпускаю домой, идите и подумайте!»

Я категорически заявляю, что ни с кем из семьи тов. АА. Жданова я не говорила ни слова о ходе лечения его.

6/IX-48 г. начальник ЛечСанупра Кремля созвал совещание в составе академ. Виноградова В.П., проф. Василенко В.Х., д-ра Майорова Г.И., патологоанатома Федорова и меня. На этом совещании Егоров заявил присутствующим о том, что собрал всех для того, чтобы сделать окончательные выводы о причине смерти А.А. Жданова и научить, как надо вести себя в подобных случаях. На этом совещании пр. Егоров еще раз упомянул о моей «жалобе» на всех здесь присутствующих и открыл дискуссию по поводу расхождения диагнозов, стараясь всячески дискредитировать меня как врача, нанося мне оскорбления, называя меня «чужим опасным человеком».

В результате вышеизложенного 7/IX-48 г. меня вызвали в отдел кадров ЛечСанупра Кремля и предупредили о том, что приказом начальника ЛечСанупра с 8/IX с/г я перевожусь на работу в филиал поликлиники.

Выводы:

1) Диагноз болезни А.А. Жданова при жизни был поставлен неправильно, т. к. еще на ЭКГ от 28/VIII-48 г. были указания на инфаркт миокарда.

1) Этот диагноз подтвердился данными патологоанатоми-ческого вскрытия (д-р Федоров).

1) Весьма странно, что начальник ЛечСанупра Кремля пр. Егоров настаивал на том, чтобы я в своем заключении не записала ясный для меня диагноз инфаркта миокарда.

1) Лечение и режим больному А.А. Жданову проводились неправильно, т. к. заболевание инфаркта миокарда требует строгого постельного режима в течение нескольких месяцев (фактически больному разрешалось вставать с постели и проч. физические нагрузки).

1) Грубо, неправильно, без всякого законного основания профессор Егоров 8/1Х-с/г убрал меня из Кремлевской больницы в филиал поликлиники якобы для усиления там работы.

7/IХ-48 г.

Зав. кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы

врач Л. Тимашук»351.

Итак, как видите, Власик вместо того, чтобы вмешаться и спасти Жданова или хотя бы разобраться, что же произошло,

направляет заявление тому, на кого Тимашук жалуется, — Егорову. Это, надо сказать, даже в сегодняшней России запрещено. И Егоров устраивает травлю Тимашук. За что? За то, что она правильно установила диагноз?

Но и секретарь ЦК Кузнецов в смерти Жданова не стал разбираться, а на письмо Тимашук, по ее утверждению, он просто промолчал. Промолчал и на второе письмо, которое Тимашук послала ему в январе 1949 г.

Потом, после XX съезда, когда Хрущев объявил, что «дело врачей» якобы состряпано Сталиным по доносу Тимашук, Лидия Феодосьевна очень много писала всем, пытаясь добиться справедливости и восстановить свое честное имя. Вот прочтите отрывок из письма Тимашук министру здравоохранения СССР, написанного сразу после упомянутого съезда 31.01.1956 г.

«…Майор Белов предложил мое заявление с ЭКГ передать не в ЦК ВКП(б), а по линии его начальства — Н.С. Власику. Я не возражала, но просила это сделать побыстрее, т. к. состояние больного ухудшалось, а режим и лечение не соответствовали его заболеванию (больному разрешалось вставать в уборную, гулять по парку и ежедневно делали общий массаж — массажистка Туркина В.Д.).

31/VIII-48 г. больной Жданов А.А. скончался. Результаты патологоанатомического вскрытия подтвердили диагноз инфаркта миокарда, поставленный мною при жизни больного (вскрытие производилось на даче в Валдае патологоанатомом Федоровым).

7/IX-1948 г. я написала письмо в ЦК ВКП(б) на имя секретаря Кузнецова А.А., в котором изложила свое мнение о неправильном диагнозе и лечении больного Жданова (копию письма прилагаю).

Я не получила ответа на письмо, и 7января 1949 г. вторично послала в ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову письмо с просьбой принять меня по делу покойного Жданова, но и на это письмо ответа не получила, с тех пор я больше никуда не обращалась по этому вопросу.

Спустя четыре с лишним года, в конце 1952 г., меня вызвали в МГБ к следователю по особо важным делам, который предложил мне написать все то, что я знаю о лечении и смерти Жданова А.А.

Я изложила то, что мною уже было написано в 1948 г. в ЦК ВКП(б) т. Кузнецову А.А. После этого меня еще вызывали в МГБ по тому же вопросу.

20/01-1953 г. меня вызвали в Кремль к Г.М. Маленкову, который сообщил мне о том, что он от имени Совета Министров СССР и И.В. Сталина передает благодарность за помощь Правительству в разоблачении врачей — врагов народа и за это Правительство награждает меня орденом Ленина. В беседе с Г.М. Маленковым речь шла только о врачах, лечивших Жданова. Я ответила, что ничего особенного не сделала для того, чтобы получить столь высокую награду, и на моем месте любой советский врач поступил бы так же.

В Кремлевской больнице я проработала 28 лет без единого упрека, о чем свидетельствует награждение меня в 1950 г. орденом «Знак Почета» и в 1954 г. орденом Трудового Красного Знамени»352.

И еще через 10 лет Тимашук все пытается достучаться до партноменклатуры. Вот отрывок из ее письма в Президиум XXIII съезда КПСС, съезда, который проводился уже после того, как Хрущева самого выгнали на пенсию и заклеймили позором «волюнтаризма».

«…Руководство 4-го Глав. Управления во главе с проф. А.М. Марковым в апреле 1964 г. заявило мне, что я не могу больше оставаться в должности зав. отделением функциональной диагностики (несмотря на то, что руководимое мною отделение носит звание «Бригады коммунистического труда»), потому что в 4-м Управлении работают профессора, пострадавшие, и создали мне такие условия, что я вынуждена была уйти на пенсию. После ухода на пенсию я потеряла возможность получить квартиру, мне отказано в характеристике для получения персональной пенсии и т. п.»353.

Никто не ответил врачу Тимашук.

 

Немного честная

А все потому, что Тимашук в те годы была слишком хитрой, но те, кого она хотела перехитрить, потворствовали ее хитростям только до того момента, пока не почувствовали себя в безопасности. Поэтому она, в конце концов, перехитрила только себя.

Из ее слов в письмах следует, что Тимашук очень, ну просто очень-очень хотела спасти Жданова. Давайте поставим себя на ее место. Вот мы сделали кардиограмму и из нее узнали, что у Жданова инфаркт и для того, чтобы его спасти, нужно немедленно прописать ему строжайший постельный режим. Если мы честные врачи, то что бы мы сделали? Правильно, мы немедленно бросились бы к Жданову и убедили его лечь, не вставать и не сильно шевелиться. Спасать, так уж спасать! А что сделала Тимашук?

Она ни слова не говорит Жданову, по требованию Егорова и Виноградова меняет свой диагноз, а затем пишет записку Власику, причем находит где-то фотоаппарат, чтобы снять фотокопию кардиограммы. (Саму кардиограмму она приложила к записке.) Как это понять? А понять это нужно только так.

Ей плевать было на Жданова, она заботилась только о себе. Ведь если бы Жданов умер, а вскрытие показало, что у него был инфаркт, то все врачи (Майоров, Егоров, Виноградов) хором бы указали пальцаем на нее как на виновницу — ведь это она своей расшифровкой кардиограммы «убедила» их, что инфаркта нет. Вот Тимашук и застраховалась, послав письмо Власику. Теперь, в случае смерти Жданова от инфаркта, она могла кричать, что всех предупреждала, а если бы Власик ее записку и ленты кардиограммы уничтожил, то она бы предъявила их фотокопии. Мне думается, что она сама не сильно верила в свой диагноз, и если бы Жданов выздоровел, то она бы оправдалась перед Власиком, что от старательности «перебдела», ведь в таких случаях лучше «перебдеть», чем «недобдеть».

Но Жданов умер, и теперь она своей запиской поставила как минимум на грань увольнения Егорова, Виноградова и самого Власика.

31 августа 1948 г. Жданову делают вскрытие. Странно уже то, что для вскрытия было бы разумнее всего перевезти тело Жданова в Москву, в специализированную операционную, но вместо этого патологоанатом Федоров приезжает в санаторий на Валдай и делает это вскрытие в полутемной ванной комнате. При вскрытии тела члена Политбюро обязан быть и представитель Политбюро, которому патологоанатом обязан объяснить причины смерти. Таким представителем на Валдай вылетел секретарь ЦК АА. Кузнецов. Мало того, хотя их никто не звал, но вместе с Кузнецовым на вскрытии присутствовали Вознесенский и Попков334. Я уже писал, что эта троица была расстреляна за измену Родине через 2 года, в 1950 г. по так называемому «ленинградскому делу».

Вот эти «честные партийцы» и обеспечили, чтобы, по словам Костырченко, «сделанное Федоровым описание обнаруженных на сердце Жданова свежих и застарелых рубцов, свидетельствовавших о нескольких перенесенных им инфарктах, содержало массу неопределенных и туманных формулировок («некротические очажки», «фокусы некроза», «очаги миомаляции» и т. п.), имеющих цель скрыть эти инфаркты. Их также «не заметили» и участники организованного 31 августа в Москве консилиума, в котором участвовали профессора В.Н. Виноградов, В.Ф. Зеленин, A.M. Марков, В.Е. Незлин, Я.Г. Этингер и П.И. Егоров. Ознакомившись с соответствующей клинической и патологоанатомической документацией, а также с анатомическим препаратом сердца покойного, доставленным с Валдая на самолете, они, оставаясь верными принципам корпоративной солидарности, подтвердили правильность официального диагноза»355.

Костырченко пишет о «корпоративной солидарности», как будто речь идет не о смерти человека, а о распитии казенного медицинского спирта. Кроме этого, разве Кузнецов, Вознесенский, Попков и Власик были врачами? Их-то какая «корпоративная солидарность» заставила одобрить фальсификацию диагноза и доложить Сталину и стране, что Жданов умер не от инфаркта, а от «паралича болезненно измененного сердца при явлении острого отека легких»!356

Но оставалась Тимашук со своим заявлением. Вся профессорская братия начала на нее давить, требуя отказаться от заявления, но, видимо, боясь возможного следствия, Тимашук была в растерянности. Тогда Виноградов поставил министру здравоохранения СССР Е.И. Смирнову ультиматум, и Смирнов 7 сентября дал распоряжение о переводе Тимашук в районный филиал Кремлевской больницы357.

Не стоит удивляться тому, что министр исполнил приказ академика Виноградова. Дело в том, что Виноградов был экспертом, доверенным лицом судебных органов. Он давал заключения судам, какой врач преступник, а какой — нет. В 1938 г. он был членом экспертной комиссии врачей, по заключению которой суд приговорил к расстрелу профессоров Левина и Казакова, а учителю Виноградова, профессору Плетневу, дал 25 лет лишения свободы358.

Но Тимашук, однако, не собиралась соглашаться с тем, что ее так нагло отлучают от кремлевской кормушки. И она пишет новую жалобу. Но обратите внимание — кому! Жалобы пишут начальникам. У Тимашук они были такими: начальник Лечсанупра Кремля Егоров — начальник Главного управления охраны Власик — министр МГБ Абакумов — Предсовмина Сталин. Власику она уже писала, следовательно, надо было писать либо Абакумову, либо Сталину, а если в партийные органы, то просто в ЦК. Но она пишет персонально тому, кто благословил фальсификацию диагноза, — Кузнецову. Простите, но это не жалоба и не желание отстоять принципы, это шантаж. И шантаж срабатывает: Тимашук оставляют в Кремлевской больнице. Более того, она разохотилась и зачем-то еще раз обращается к Кузнецову в декабре 1948 г. (этого письма она не сохранила).

Возможно, она даже радовалась тому, как хитро она прищучила всех, и действительно ей очень долго потакали (о чем ниже). Но она стала соучастником преступления и отрезала себе пути назад: теперь чем дальше уходило время, тем больше ее записка Власику становилась обвинением ей самой — почему она молчала о том, что Жданова залечили? Далее события по делу о лечении Жданова развивались так.

В связи с расследованием по делу о смерти Щербакова Тимашук 24 июля и 11 августа 1952 г. пригласили в МГБ как эксперта. Упомянутый мною Костырченко делает заключение, что в «ходе этого визита случайно выяснилось», что Жданова лечили неправильно. Это исключено, хотя формально Егорова и Виноградова арестовали после этих вызовов Тимашук в МГБ (18 октября Егорова и 4 ноября Виноградова). Во-первых, если бы следователи узнали о ее письме Власику, то первым бы арестовали его, а на самом деле Власика арестовали только в декабре. Во-вторых, сама Тимашук пишет, что по поводу ее письма Власику и неправильного лечения Жданова ее вызвали к следователю «в конце года», а июль и начало августа это не конец года. В-третьих, она слишком малая величина, чтобы по ее словам арестовали академика и профессора. Нет, Тимашук, как и полагается соучастнику, молчала и о письме Власику, и о неправильном лечении Жданова.

Арест Егорова и Виноградова был произведен после того, как назначенная следствием экспертная комиссия под председательством главного терапевта Минздрава СССР профессора П.Е. Лукомского рассмотрела все оставшиеся документы по лечению Жданова и пришла к выводу, что врачи его залечили359. Я пишу об оставшихся документах, поскольку летом 1951 г., когда был арестован министр МГБ Абакумов, «Власик, почувствовав опасность, не только изъял у Егорова все документы, связанные с разбирательством жалоб и заявлений Тимашук, пытаясь тем самым утаить их от нового руководства МГБ, но потом доложил Сталину, что никаких оснований подозревать кремлевских медиков не существует», — пишет Костырченко.

Таким образом, о записке Тимашук следствие узнало только где-то в ноябре 1952 г., и скорее всего от начавших каяться Егорова или Виноградова. Егоров докладывал следствию: «Не подлежит никакому сомнению, что если бы Абакумов и Власик провели должную проверку заявления Тимашук сразу же после его поступления, то мы, врачи, виновные в гибели Жданова, были бы разоблачены еще в 1948 году»360.

Таким образом, в ноябре 1952 г. («в конце года») Тимашук осталось только подтвердить следствию, что она в 1948 г. такую записку Власику писала. И ей некуда было деться: факт своего письма Власику она подтвердила. Но я хочу, чтобы вы обратили внимание на следующие моменты.

Ни Егоров, ни Виноградов не знали и не могли сообщить следствию, что 7 сентября Тимашук написала еще одну записку — Кузнецову. И об этом ни следствие, ни Сталин так и не узнали. А ведь это было очень важно, поскольку вводило в круг подозреваемых в том, что они заинтересованы в смерти Жданова, не врачей-евреев, а партийную элиту!

Непонятно, почему следствие не арестовало саму Тимашук. Ведь следователи пытались раскрыть заговор, ошибочно считая, что это заговор врачей. Основанием так считать было то, что врачи неправильно лечили Жданова и скрыли это от правительства. Но ведь врач Тимашук делала то же самое! Более того, если Егоров и Виноградов могли добросовестно заблуждаться и не верить, что у Жданова инфаркт, то Тимашук 28 августа, наклеив ленты кардиограммы на бумагу, ниже без тени сомнения написала: «Инфаркт миокарда в обл. передней стенки и перегородки» 361. Но не бросилась к Жданову и не предупредила его! Что толку от ее записки, о которой она после устройства своих дел 4 года молчала, позволяя тем же врачам так же плохо лечить советское правительство? Но следствие Тимашук не арестовало. Почему?

По существу, непонятно и за что Тимашук наградили высшим орденом страны и прославили на весь Союз. Формальный ответ, что ее, дескать, сделали героем на фоне врачей-вредителей, должен быть принят — против потребностей агитации и пропаганды нечего возразить. Когда нужно, а героев нет, то их создают искусственно. Но ведь этот орден одновременно стал и ее иммунитетом от следствия: теперь ее уже и не могли допросить об участии Кузнецова в сокрытии причин смерти Жданова. Более того, этот орден вполне можно считать наградой именно за это молчание.

 

Три ордена

Непонятно, чья была инициатива в награждении Тимашук орденом? Самого Сталина? Могло быть и так, что он, увидев все это дерьмо врачей Лечсанупра Кремля и «чекистов» МТБ, мог сгоряча распорядиться наградить единственного человека, который хоть что-то пытался сделать. Но во всех документах, что я прочел, нет ни малейшего упоминания о том, чтобы Сталин хоть когда-нибудь вспоминал о Тимашук. Инициатором награждения могли также выступать непосредственные производственные и партийные начальники Тимашук, впрочем, даже если бы наградить Тимашук распорядился Сталин, то и тогда бы эти начальники обязаны были подготовить представление в Верховный Совет СССР.

Кто эти начальники? По линии государства Лечсанупр подчинялся Главному управлению охраны, а им в то время командовал Игнатьев, сам этот главк входил в состав МГБ, а министром МГБ был Игнатьев, кроме этого, следствие не должно было протестовать против награждения Тимашук и вывода ее из числа подозреваемых, а следствием руководил Игнатьев. Так что Тимашук за орден трижды обязана Игнатьеву — будущему убийце Сталина.

С партийными начальниками Тимашук сложнее. Известно, что до ареста Кузнецова куратором МГБ был он. Известно, что после смерти Сталина и назначения Берии министром объединенного МВД куратором МВД стал Игнатьев. Кто был куратором органов госбезопасности в период между Кузнецовым и Игнатьевым — неизвестно. Это заинтересовало историка В.В. Кожинова, и он путем косвенных вычислений пришел к выводу, что в это время партийным начальником чекистов был Хрущев. Таким образом, кто бы ни был инициатором награждения Тимашук, а обязана она орденами Хрущеву и Игнатьеву, обязана уже тем, что они, зная, что Тимашук надо арестовать, не выступили против ее награждения, если даже считать, что инициатором его все же был Сталин, а не они сами.

Вы можете усомниться в правильности вышеприведенных рассуждений: Кузнецов был уже два года как расстрелян. Ну смолчала Тимашук, ну рассказала бы следствию о своей записке ему, — какая разница? На данном этапе расследования эта разница пока не видна, но я хотел бы обратить ваше внимание на следующее.

Тимашук за 4 года получила 3 ордена. По тем временам это многовато даже для физика, занятого созданием водородной бомбы. Она не была изобретателем, не совершила никаких открытий. За что столько наград? Вот давайте сопоставим даты ее награждений с ключевыми этапами дела Кузнецова. Но прежде два момента.

Трудовые ордена СССР вне правил давались либо за какой-то исключительный трудовой подвиг, либо к юбилею, если награжденный был большой шишкой и его юбилей праздновался. Но Тимашук была скромным врачом, кроме этого, в 1950 и в 1954 гг. у нее не было никаких юбилеев, т. е. вне правила ее не должны были награждать. А правилом было давать трудовые ордена по итогам пятилетки: наиболее отличившимся в пятилетке предприятиям выделялись ордена, которые сами предприятия распределяли между наиболее отличившимися работниками. Но четвертая пятилетка 1950 годом только заканчивалась, пятая заканчивалась в 1955 г., следовательно, «орденоносными» годами были 1951-й и 1956-й. А Тимашук получила ордена в 1950-м и в 1954-м. За что?

Второй момент. В 1938 г., когда начался открытый суд над Рыковым и Бухариным с подельниками, уже в ходе процесса к суду с письмом обратился врач Белостоцкий, сообщив, что он из газет узнал, что судят врачей — убийц Горького, и ему есть что по этому поводу сообщить суду. Сообщил он о том, что его однажды для подмены послали в качестве медсестры делать уколы больному Горькому. Профессор Левин, «лечивший» Горького, полагая, что нетерапевт Белостоцкий не поймет, что к чему, распорядился вкалывать больному писателю лошадиные дозы строфантина. Когда Белостоцкий удивился такому назначению и спросил об этом Левина, тот вдруг вообще отменил свое ранее данное назначение вводить Горькому строфантин. Такое «лечение» Горького запомнилось Белостоцкому, а когда он из газет узнал, что это не случайность, то решил сообщить об этом эпизоде суду. Я привожу этот момент вот к чему. В те годы, когда люди узнавали, что тот или иной деятель арестован, то они считали своим гражданским долгом сообщить о фактах деятельности арестованного, которые они до той поры не могли оценить.

Так вот, в 1949 г. арестовывают, а в 1950 г. судят «ленинградскую группу» — Кузнецова, Вознесенского, Попкова и пр. Тимашук знает, что Кузнецов скрыл от Политбюро то, что Жданова залечили. Ее гражданский долг — сообщить об этом следствию или суду. Но она молчит. В 1950 г. суд приговаривает Кузнецова к расстрелу, так и не узнав, что тот замешан в смерти Жданова. А молчащая Тимашук получает орден «Знак Почета».

В 1952 г., когда следствие установило, что Жданова все же залечили, Тимашук надо было бы сообщить, что в сокрытии этого участвовал Кузнецов. Но Тимашук молчит и получает орден Ленина.

В 1954 г., когда еще очень неуверенно себя чувствовавший во главе страны Хрущев начинает реабилитацию Кузнецова, Тимашук могла напомнить, что Кузнецов замешан в сокрытии смерти Жданова. Но Тимашук молчит и получает орден Трудового Красного Знамени.

А в 1956 г. Хрущев не может придумать ничего лучшего для фальсификации дела о смерти Жданова, как объявить Тимашук доносчицей, по вине которой якобы арестовали невинных врачей. Тимашук начинает возмущаться, обращаться во все инстанции, но поезд уже ушел: во всех инстанциях сидят люди, «преданные дорогому Никите Сергеевичу».

Вот и вся история Тимашук.

 

Промежуточные выводы

Что нам отсюда необходимо вычленить и запомнить? Во-первых, среди элиты ВКП(б) созрел какой-то заговор, причем не просто «мирной оппозиции» или людей, «недовольных политикой Сталина», а заговор людей злобных и решительных, способных на убийство кого угодно, в том числе, а возможно, и в первую очередь, — Сталина.

Во-вторых. Часть этих людей была расстреляна в 1950 г. по «ленинградскому делу», но она не выдала подельников, и эти подельники практически всю свою жизнь делали все, чтобы на них не упало никакое подозрение в организации убийств государственных деятелей СССР.

Более того, правда об этом заговоре опасна даже для сегодняшнего режима России, поскольку фальсификация «документов» этого дела идет до сих пор, чем мы займемся позже.

По поведению Хрущева понятно, что он был в этом заговоре и был очень активен. Его другом был А.И. Микоян. Впрочем, Микоян был другом всех вождей: про него ходил анекдот, что он пишет мемуары под названием «Как прожить от Ильича (Ленина) до Ильича (Брежнева) без инфаркта и паралича». Кстати, Микоян с Кузнецовым были породнены: сын Микояна был женат на дочери Кузнецова.

В-третьих. Мы видим, что в «деле Жданова» Кузнецов, Вознесенский и Попков скрыли причину смерти Жданова, и на первый взгляд кажется, что они «пожалели врачей». Да кто им эти врачи были, чтобы они их жалели?! Но тогда возникает вопрос — зачем Кузнецов и его подельники пошли на скрытие истинного диагноза смерти Жданова? Разве не все равно, от чего умер Жданов: от инфаркта или от чего другого? Получается, что не все равно, получается, что Кузнецову было очень важно, чтобы Сталин не узнал, что у Жданова был инфаркт. Но почему?!

Чтобы в дальнейшем расследовании из обилия разных фактов вычленять нужные моменты, дам версию: а что, если в стране был яд скрытого действия? Такой яд, что если дать его человеку, а после смерти этого человека не предупредить патологоанатома, то вскрытие покажет, что данный человек умер, скажем, от инфаркта.

Тогда если и Сталин знал о таком яде и если бы он узнал, что у Жданова инфаркт, то он заставил бы следствие пойти по правильному пути — он заставил бы выяснить, кто к Жданову приезжал в санаторий, какие передачи приносил, что ему впрыскивали врачи и т. д. и т. п. А такое направление следствия, судя по всему, было очень нежелательным для заговорщиков. Поэтому одними врачами в «деле врачей» не обошлось.

Срочно потребовались евреи.

 

Евреи, выходи!

С началом 1953 г. в смерти членов правительства стали обвинять евреев, и, судя по фактам, арест врачей-евреев — это выдумка Игнатьева. Станьте на его место: уже год, как арестован Абакумов по подозрению в еврейском террористическом заговоре, но не признается в нем! И не он один. Ведь не все евреи — Животные. Молчат и не подтверждают заговора арестованные вместе с ним его «поделыцики-евреи», работники МГБ: Эйтингон, Питовранов, Матусов. Молчит врач-кардиолог Карпай. А что это значит?

А это значит, что никакого еврейского заговора нет, что любовь Абакумова к евреям носит иной характер, что Рюмин с благословения Игнатьева завел дело в тупик.

Обратите внимание на такой штрих. В октябре 1952 г. о неправильном лечении Жданова начал говорить арестованный профессор Егоров, а в начале ноября — академик Виноградов. А ведь это Рюмин начал дело против Абакумова, обвинив того в создании условий для смерти врача Этингера, чтобы скрыть факт того, что врач Этингер признался в умерщвлении в 1945 г. члена Политбюро Щербакова. И вот осенью 1952 г. Рюмин, казалось бы, добился победы — получены доказательства того, что и второй член Политбюро умерщвлен врачами, и тоже под прикрытием Абакумова. Казалось бы, Рюмину нужно орден давать, а его, замминистра МГБ, по распоряжению Сталина увольняют из органов МГБ 12 ноября 1952 г. — сразу после «победы». В чем дело?

У меня единственный ответ — после показаний Егорова и Виноградова, после того, как они признались о записке Тимашук Власику, Сталин, видимо, понял, что дело врачей, в котором Абакумов явно завязан (что подтверждает утаивание им записки Тимашук), не связано с евреями, что все эти «еврейские косвенные улики» — тенденциозное истолкование «дела врачей» юдофобом Рюминым, который заводит расследование не в ту сторону. Сталин, видимо, понял, что смерть Жданова нужно рассматривать саму по себе и она не связана с евреями.

Казалось бы, что после того, как Сталин в ноябре 1952 года убрал юдофоба Рюмина из МГБ, еврейская тема должна была заглохнуть. Но не проходит и двух месяцев, как Игнатьев уже сам, без Рюмина, производит аресты полутора десятка врачей-евреев. Возможно (и наверняка), они вели всякие антисоветские разговоры, возможно, из-за этого их кто-то подозревал в злом умысле, но ведь они не лечили Жданова! Рюмин за юдофобство уже наказан, зачем Игнатьев снова пошел по его стопам?

И здесь у меня один ответ — Игнатьеву очень нужно было держать дело о смерти Жданова в «еврейском тупике». Или, иными словами, Игнатьеву очень не хотелось, чтобы «дело врачей» было расследовано по-настоящему: он его не расследовал, а саботировал!

О том, что врачей-евреев арестовали без инициативы Сталина, а возможно, и без его разрешения, говорят такие факты. Как вы уже знаете, после смерти Сталина Игнатьев пошел на повышение — стал секретарем ЦК, курировавшим МВД. Но через месяц арестованные Игнатьевым врачи-евреи были освобождены, объявлены невиновными, и Игнатьева исключили не только из секретарей ЦК, но даже из членов ЦК. То есть Игнатьеву в деле ареста евреев нечем было оправдываться на Президиуме ЦК: чтобы защитить себя, он не смог сослаться на приказы Сталина, — а это значит, что все следственные подтасовки против врачей-евреев были только его рук делом.

Не исключено, что и сам Сталин узнал о дополнительном аресте врачей-евреев из газет. Газета «Правда» 13 января 1953 г. разродилась статьей «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», в которой писалось следующее.

«Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали их здоровье, ставили им неправильные диагнозы, а затем губили больных неправильным лечением. Прикрываясь благородным званием врача — человека науки, эти изверги и убийцы, растоптали священное знамя науки. Встав на путь чудовищных преступлений, они осквернили честь ученых.

Жертвами этой банды человекообразных зверей пали товарищи А.А. Жданов и А.С. Щербаков. Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью тов. Жданова, умышленно скрыли имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили тов. Жданова. Врачи-убийцы неправильным применением сильнодействующих лекарств сократили жизнь тов. Щербакова, довели его до смерти.

В первую очередь преступники старались подорвать здоровье руководящих советских военных кадров, вывести их из строя и тем самым ослабить оборону страны. Арест преступников помешал им добиться своей чудовищной цели.

Кому же служили эти изверги? Кто направлял вредительскую деятельность этих подлых изменников Родины? Какой хотели они добиться цели в результате убийств активных деятелей советского государства?

Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их наемными, платными агентами.

Большинство участников террористической группы — Вовси, Б. Коган, Фельдман, Этингер, Гринштейн и другие — были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки — международной организацией «Джойнт». Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено.

Опираясь на группу растленных еврейских буржуазных националистов, профессиональные шпионы и террористы из «Джойнт», по заданию и под руководством американской разведки, развернули свою подрывную деятельность и на территории Советского Союза. Как показал на следствии арестованный Вовси, он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США. Эту директиву ему передали от имени шпионско-террористической организации «Джойнт» врач Шимелиович и известный буржуазный националист Михоэлс. (Соломон Михоэлс — псевдоним, настоящая фамилия Вовси. Родной брат арестованного Вовси. Сейчас его именем называют многочисленные еврейские организации)».

Вы видите резкое смещение акцентов — вместо действительно лечивших Жданова врачей, названы другие врачи, и все — евреи. Текст этой статьи вместе с заявлением ТАСС был принят на Президиуме ЦК, но дело в том, что на заседании этого Президиума Сталин отсутствовал. «Бдительные товарищи» сообщение Игнатьева на Президиуме сочли настолько ясным, что совет вождя им не потребовался.

Тут у читателей могут возникнуть сомнения: как бы Президиум ЦК КПСС посмел решать какие-либо вопросы без Сталина? Напомню, что это было время сразу после XIX съезда партии, на котором партия была реорганизована и ею руководил Президиум, состоявший из 25 членов и 11 кандидатов, в котором Сталин был простым членом Президиума. А между заседаниями Президиума партией руководили 10 равноправных секретарей, среди которых Сталин был секретарем без определенных обязанностей, поскольку он и от этой должности просил себя освободить. В тот момент элите партии для решения любых партийных вопросов, а вопросы пропаганды были сугубо партийными, Сталин не требовался.

О реакции Сталина на арест врачей рассказала его экономка Валентина Васильева в пересказе дочери Сталина Светланы: «Валентина Васильева рассказала мне позже, что отец был очень огорчен оборотом событий. Она слышала, как это обсуждалось за столом, во время обеда. Она подавала на стол, как всегда. Отец говорил, что не верит в их «нечестность», что этого не может быть…»362

По мере этого расследования у меня все больше возрастает уверенность, что Сталин к этому времени уже не контролировал МГБ и не мог овладеть ситуацией в этом министерстве. Думаю, что именно поэтому он пришел к мысли, что МВД и МГБ следует объединить под началом единственного человека, которому он доверял вполне, — Берии. Ведь сам Сталин не мог в деталях заниматься всеми делами, которые вели следователи. Только по делам особо важных подозреваемых типа Абакумова протоколы допросов пересылались к нему в полном объеме. По остальным делам Игнатьев составлял обобщающую справку. При желании он в этой справке мог что-то «забыть», что-то «посчитать маловажным».

Я, к примеру, думаю, что Тимашук призналась Игнатьеву и в том, что она написала письмо Кузнецову, но Игнатьев Сталину эту «маловажную» деталь не сообщил. А Тимашук ласково посоветовал об этом письме забыть навсегда. В результате в справке Игнатьева Сталину Тимашук предстала бедной честной женщиной, которую шельмуют профессора-убийцы, получившие огромные суммы в долларах от заокеанских заказчиков этих убийств. Протоколы обысков у врачей

Лечсанупра с указанием сумм изъятых долларов и золота Игнатьев наверняка приложить к справке Сталину не забыл.

Вот посмотрите на такой эпизод в деле врачей. Никогда до этого никакие аресты и казни евреев-расистов или сионистов в СССР не вызывали никакой реакции со стороны сионистов. А здесь даже не суд, а просто арест для предварительного следствия нескольких евреев вызвал немедленную реакцию. 9 февраля 1953 г. на территории миссии СССР в Израиле было взорвано нечто вроде гранаты. Этим взрывом (видимо, осколками оконного стекла) были ранены жена посланника К.В. Ершова, жена сотрудника миссии А.П. Сысоева и сотрудник миссии И.П. Гришин363.

Правительство Израиля бросилось к СССР с извинениями, но надо сказать, что СССР, в отличие от нынешней вшивой России, подобного отношения к себе никому не прощал — дипломатические отношения были прерваны.

А ведь этот взрыв — какое-то грубое, тупое подтверждение пресловутой статьи в «Правде» о виновности арестованных «врачей-вредителей». «Правда» писала, что евреи-врачи получают задание на убийство членов Правительства СССР от сионистов, и тут как раз очень кстати эти самые сионисты организуют теракт с совершенно очевидным смыслом — «защита врачей-убийц». Ну не правы ли члены Президиума ЦК, которые в отсутствие Сталина приняли на заседании решение бороться с еврейским космополитизмом путем ареста врачей-евреев?

Между тем премьер-министр Израиля Бен-Гурион силами всех спецслужб произвел тщательное расследование и установил, что ни одна из радикальных еврейских групп к организации этого взрыва не причастна, а значительная охрана советской миссии силами Израиля исключала возможность участия в теракте арабских террористов. Эксперты «Моссада» пришли к заключению, что на территории миссии была взорвана либо противопехотная мина, либо граната. Отсюда Израиль сделал вывод, что этот взрыв организовали сами сотрудники миссии СССР, чтобы разорвать дипотношения364.

Возникает вопрос — стоит ли в этом деле верить Бен-Гуриону? Видимо, в данном деле верить можно потому, что для Израиля в тот момент поддержка СССР была очень важна — ведь Израиль, по сути, был еще очень слаб и продолжал испытывать огромное давление со стороны Великобритании и Франции. Портить отношения с СССР ему было ну никак нельзя.

Хасидский раввин Авром Шмулевич по этому поводу пишет: «Израиль всегда старался вести самостоятельную политику и не ориентироваться на какую-то одну силу. Нельзя забывать о роли СССР и Сталина в создании Государства Израиль. Только благодаря поддержке Советского Союза ООН приняла резолюцию о создании государства. Америка ее поддержала и признала Израиль первой, но через некоторое время отозвала свое согласие на создание этого государства, и, кроме того, странами Запада (США, Франция, Англия) было наложено эмбарго на поставку оружия в страну. Это привело к тому, что сразу после объявления о создании Государства Израиль на его территорию вторглись регулярные армии пяти сопредельных государств — Египет, Иордания, Ливан, Сирия, Ирак. Армию Транс-Иордании представлял «Арабский легион», который попросту был частью ВС Великобритании.

Израиль выстоял только потому, что Чехословакия, с разрешения СССР, поставила Израилю оружие»365.

СССР — это слишком общо, скажем конкретно — это Сталин поддержал Израиль, и Сталин по этой причине не мог не понимать, что сионисты против него терактов планировать не будут ни взрывами, ни с помощью врачей. Заставлять евреев СССР шпионить Израиль будет (куда же от этого деться), но покушаться на Сталина — никогда! Мало кто знает, что, несмотря на разрыв дипломатических отношений, в день смерти Сталина в Израиле был объявлен национальный траур366.

Да, у России за всю историю вряд ли был более решительный защитник, чем Сталин. Врагам СССР он платил немедленно и той же монетой. Министр МГБ Грузии Н. Рухадзе рассказывал, что в 1951 г. Сталин ему говорил: «Соседа, то есть Турцию, надо держать в постоянном страхе и часто его беспокоить, надо иметь ударные группы и совершать набеги. Почему, если они к нам засылают диверсантов и террористов, мы не можем делать то же самое? Подумайте сами над этими вопросами, пусть средства вас не смущают, для этого мы все дадим»367.

Но в чем Сталина не обвиняют даже его гнуснейшие враги, так это в том, что он хотя бы однажды пошел на провокацию, да еще и за счет жизней граждан СССР. Взорвать гранату в своем посольстве — это совершенно не в духе Сталина! Сталин выдвинул бы ультиматумы, а после их неисполнения разорвал бы отношения. Казалось бы — что стоило в 1945 г. плюнуть на договор о нейтралитете с Японией, который сама Япония не сильно исполняла, и сразу объявить ей войну? Но нет — сначала все же был денонсирован договор о нейтралитете, а уж потом объявлена война Японии. Сталин — не американский президент и быть коварным брезговал.

Так что Бен-Гурион, возможно, и не врет, и не ошибается в том, что взрыв на территории советской миссии в Израиле был организован кем-то из членов советской миссии, большая часть из которых, сами понимаете, была сотрудниками МГБ, т. е. Игнатьева, но Бен-Гурион ошибается в другом — в том, что смысл этого взрыва был только в разрыве отношений между СССР и Израилем. У этого взрыва есть и еще один смысл — министр МГБ Игнатьев «оказался прав», что арестовал евреев-врачей, это они покушались на жизнь членов Политбюро.

Запутывание следствия по делу врачей привлечением к нему врачей-евреев очень нужно было и Хрущеву с его партноменклатурой. Ведь именно при нем само «дело врачей» полностью заглохло, а на XX съезде, как я уже написал, оно было представлено так, что вроде никаких улик на врачей и их признаний вообще никогда не было, а это просто антисемитка Тимашук написала Сталину ложный донос, а тот с перепугу вдруг взял и всех евреев арестовал.

А ведь, откровенно говоря, если бы мы на месте заговорщиков задумали внедрить «своего» врача в Кремль, то он никогда не был бы евреем. Ну не идиоты же мы! Случись что, и следователи поиск возможных преступников в таком деле начали бы именно с евреев. И не только в СССР — в любой стране. Что поделать, у евреев есть определенная репутация людей, которые за деньги готовы на все. А следователи любое дело начинают с отработки самых простых версий — именно таких.

И чтобы закончить с «делом врачей» и с Л.Ф. Тимашук, обращу внимание на такую деталь. В журнале «Источник» № 1 за 1997 г., в котором были опубликованы черновики ее писем, сообщена распространенная версия о том, что 4 апреля 1953 г. было сообщено «об отмене указа о награждении Тимашук» орденом Ленина. А цитируемый мною выше Костырченко откровенно лжет: «Советские граждане узнали об этом из опубликованного 4 апреля в печати «Сообщения Министерства внутренних дел», в котором говорилось также о том, что Л.Ф. Тимашук лишается ордена Ленина «в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами»368. На самом деле ничего подобного в этом «Сообщении» нет, никто Тимашук орденов не лишал ни в 1953 г., ни позже. Весной 1953 г. Берия и в мыслях не держал объявлять смерть Жданова естественной, даже несмотря на то, что врачи по его инициативе были освобождены. Это пришло в голову уже Хрущеву и значительно позже — в 1956 г. А в конце марта 1953 г. уже практически выпущенный на свободу академик Виноградов признавался Берии в посланной ему записке: «Все же необходимо признать, что у А.А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и метода лечения у нас не было»369.

Поэтому давайте займемся врачами как таковыми.

 

Помощники смерти

Существует устойчивое мнение, что членов правительства лечат самыми лучшими лекарствами с применением самого лучшего оборудования самые лучшие врачи. Я тоже одно время так думал, пока меня не заставил взглянуть на это по-другому такой случай.

Как-то меня, начальника цеха, вызвали к директору завода (умнейшему человеку, кстати) по какому-то производственному делу. Я зашел к нему в кабинет в момент, когда он очень огорченно разговаривал по телефону. Из его реплик я понял, что он получил известие о смерти старого товарища — директора Магнитогорского меткомбината. Когда он положил трубку, то еще под впечатлением от известия он горестно обругал покойного: «Дурак! У него в Магнитогорске прекрасные врачи, прекрасные больницы, а он поехал делать операцию в Москву к этим коновалам из 4-го управления! Да что же он — с ума сошел, что ли?!» Меня тогда очень удивило такое презрение к врачам, которые лечат Правительство СССР, но расспросить я не смог — директор переключился на вопрос, по которому меня вызвал.

Потом я возвратился мыслями к этому эпизоду и пришел к выводу, что директор прав. Врачи обычных больниц и поликлиник лечат всех подряд и загружены, как правило, на двух или более ставках до отказа. А кремлевских врачей щадят. Уже поэтому при прочих равных условиях обычный врач имеет гораздо большую практику и, следовательно, гораздо высшую реальную квалификацию, чем кремлевский.

Кроме того, врачебная квалификация кремлевских врачей резко снижена за счет их ученых званий. Ведь на получение этих званий они время забирали у своей практики, да и потом забирали у нее время за счет чтения лекций, просиживания штанов в комиссиях и президиумах. Можно достаточно уверенно сказать, что в среднем чем выше у врача ученое звание, тем хуже он как врач. (Но пациенты любят, чтобы их лечил профессор, им как-то спокойнее при профессоре умирать.)

Вот возьмите случай с Тимашук. Три профессора (из них один академик) уже много дней ошивались у постели больного Жданова и оказались не способны определить, чем он болен, а врач Тимашук, без какого-либо ученого звания, поставила диагноз немедленно после прочтения первой же кардиограммы и беглого взгляда на результаты анализа крови.

Положение с кремлевскими врачами усугубляет то, что эти должности уже давно заполняются блатными — тупыми детками, которых сначала по блату устроили в мединститут, а потом, по блату, в кремлевские врачи. Халява манит. Академик Виноградов, главный терапевт Лечсанупра Кремля, помимо зарплаты на этой должности, получал зарплату еще и как завкафедры в 1-м ММИ, главный редактор журнала «Терапевтический архив», заведующий электрографическим отделением института терапии АМН СССР и еще с ряда других должностей. Все посвящал деньгам. Костырченко пишет: «Когда 4 ноября оперативники пришли за Виноградовым, их поразило богатое убранство его квартиры, которую можно было спутать со средней руки музеем. Профессор происходил из провинциальной семьи мелкого железнодорожного служащего, но еще до революции благодаря успешной врачебной практике успел стать довольно состоятельным человеком, держал собственных призовых лошадей на ипподроме, коллекционировал живопись, антиквариат. Стены жилища лейб-медика украшали картины И.Е. Репина, И.И. Шишкина, К.П. Брюллова и других первоклассных русских мастеров. При обыске были обнаружены, кроме того, золотые монеты, бриллианты, другие драгоценности, даже солидная сумма в американской валюте»370.

При таких заботах откуда время, чтобы лечить членов правительства? Упомянутая врач Карпай в 1940–1942 гг. была лечащим врачом председателя Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинина. В 1942 г. она обратилась к Виноградову, чтобы тот назначил тщательное обследование Михаила Ивановича, поскольку ей не понравились его жалобы на боли в животе. Как же, станет медицинское светило слушать какую-то Карпай! Виноградов назначил Калинину клизмы, диету и таблетки. А когда через два года хирург вскрыл Калинину брюшную полость, то оказалось, что раковая опухоль достигла размеров, при которых ее уже нельзя вырезать. Хирург Очкин сделал что смог, но Калинин через два года умер371.

Но, возможно, самое тяжелое для пациентов то, что эти врачи боятся лечить. Районный врач боится гораздо меньше и лечит сам, под свою ответственность и легких, и тяжелых больных. А в Кремле пациенты — очень важные персоны, и врачи снимают с себя ответственность консилиумами. А консилиум штука хитрая. Представьте, что у четырех профессоров консилиума мнения разделились, пациент умер, а вскрытие показало правоту двух. А что делать с другими двумя, которые ошиблись в диагнозе? Их ведь надо увольнять. И корпоративная солидарность требует от врачей консилиума согласиться с одним общим мнением. Тогда если пациент умрет, то можно будет выкручиваться — дескать, течение болезни было столь сложным, что 4 самых светлых ума не могли его определить.

Ведь почему Егоров убедил Тимашук забрать из больничной карточки Жданова свою кардиограмму и дать «осторожное» заключение? Именно потому, что она понимала, чем грозят разногласия.

В тяжелых случаях эти кремлевские врачи не лечат пациента, а страхуют себя на случай его смерти каким-нибудь расплывчатым диагнозом и универсальными лекарствами, которые никому не вредят, но и никого не лечат.

Вот, к примеру, строчки из воспоминаний уже упомянутого мною профессора Мясникова о том, как все медицинские светила Москвы лечили Сталина:

«На следующее утро, четвертого, кому-то пришла в голову идея, нет ли вдобавок ко всему инфаркта миокарда. Из больницы пришла молоденькая врачиха, сняла электрокардиограммы и безапелляционно заявила: «Да, инфаркт».

Переполох. Уже в деле врачей фигурировало умышленное недиагностирование инфаркта миокарда у погубленных-де ими руководителей государства.

Теперь, вероятно, мы… Ведь до сих пор мы в своих медицинских заключениях не указывали на возможность инфаркта. А они уже известны всему миру. Жаловаться на боль, столь характерный симптом инфаркта, Сталин, будучи без сознания, естественно, не мог. Лейкоцитоз и повышенная температура могли говорить и в пользу инфаркта»372.

У меня вопрос. Симптомы показывали, что у Сталина мог быть инфаркт, так какого же черта два дня никто не делал ему электрокардиограмму? Какого черта вы, профессора, там околачивались?

Далее такая строчка: «Весь день пятого мы что-то впрыскивали, писали дневники, составляли бюллетени». Что значит «что-то впрыскивали»! Вы его лечили или «что-то впрыскивали»?373

И вот, наконец, для Мясникова наступила и большая радость: «По ходу вскрытия мы, конечно, беспокоились — что с сердцем? Откуда кровавая рвота? Все подтвердилось. Инфаркта не оказалось (были найдены лишь очаги кровоизлияний)»374 .

(Как в «Отцах и детях». «Больной перед смертью потел? — Потел. — Это очень хорошо!»)

Обычный сельский врач Сталина бы лечил, а эти, вместо того чтобы лечить, со страхом ждали результатов вскрытия своего пациента и обозначали свое присутствие тем, что «что-то впрыскивали».

Или возьмем случай с академиком Ландау, который сумел выжить благодаря обычному врачу после тяжелой аварии, но которого все же добил консилиум академиков медицины. История его болезни и смерти, прекрасно описанная женой, в целом напоминает чем-то Божью кару: каким Ландау был академиком физики, такие академики медицины его и лечили. Такой вот вопиющий момент.

Поскольку у Ландау были сильно повреждены легкие, то американцы прислали самолетом посылку с очень сильным антибиотиком. Получил эту посылку в аэропорту «друг» и соавтор Ландау академик Лившиц. Лившиц и академики медицины, составлявшие консилиум «по лечению» Ландау, были уверены, что Ландау умрет, а лекарства такого в СССР еще не было, и оно на черном рынке стоило баснословно дорого. Вот академик Лившиц и устроил небольшую коммерцию: он не передал всю посылку в больницу, а выдавал антибиотик поштучно, ампулами. Остальные ампулы он продавал за хорошие деньги тем, кого к нему направляли академики консилиума по «лечению Ландау».

Американский антибиотик оказался эффективным, раны у Ландау зажили. Но его после этого три года непрерывно поносило — он «ходил» чуть ли не через 20 минут. Академики консилиума безапелляционно заявили, что это на нервной почве. Трагизм положения заключался в том, что, пока Ландау официально лечил консилиум академиков, нормальные врачи боялись к Ландау приблизиться даже тайно. (Если академики узнают, что какой-то врач поставил диагноз, расходящийся с их диагнозом, они замордуют впоследствии такого врача и сживут его со свету — на каждого умершего у этого врача будут составлять акты, что он умер по вине этого врача. Не дадут защищать диссертации ни ему, ни его друзьям.)

А нормальный врач, видя, что его пациента поносит, уже через день-два взял бы кал на анализ и разобрался, в чем дело. Академикам медицины такое и за три года в голову не пришло. И когда жена Ландау, три года спустя, сумела привлечь к лечению мужа нормального врача, тот взял анализы и выяснил, что весь желудочно-кишечный тракт Ландау поражен грибком того антибиотика, который прислали американцы. Такое может случиться при применении любого антибиотика, и против этого во всем мире используется очень недорогое и недефицитное лекарство — нистатин. Американские врачи как чувствовали, что Ландау будут лечить не врачи, а академики, поэтому они в посылку с антибиотиком вложили и имевшийся в СССР нистатин — намекнули академикам. Но так как нистатином из-за его недефицитности нельзя было спекулировать, то Лившиц забыл о нем сообщить академикам консилиума, а у тех самих не хватило ума давать Ландау нистатин вместе с антибиотиком. Чудо то, что железное здоровье Ландау позволяло ему сопротивляться лечению академиков более трех лет375.

Я понимаю, что никого из читателей не убедил, и случись им заболеть, все будут искать профессора. Что поделать — таковы люди. Я, может, и сам буду искать… Но хочу предложить нечто вроде статистики.

Особенно старательно 4-й Главк Минздрава СССР, в девичестве — Лечсанупр Кремля, лечил глав Советского Союза. Некоторых он залечил до смерти на трудовом посту, а некоторые сумели избежать этой участи в основном за счет того, что их «ушли» на пенсию.

На посту главы СССР скончались в многоопытных руках кремлевских медиков: И.В. Сталин — в 74 года, Л.И. Брежнев — в 76 лет, Ю.В. Андропов — в 70 лет, К.У. Черненко — в 74 года. (Причем последние трое еще задолго до смерти выглядели так, что краше в гроб кладут.) Итого, под опекой кремлевских медиков главы Советского государства доживали в среднем до чуть более 73-х лет.

Скончались своей смертью на пенсии: В.М. Молотов — в 96 лет; М.Г. Маленков — в 86 лет; НА. Булганин — в 80 лет, и всех подвел пенсионер Н.С. Хрущев, скончавшийся всего в 77 лет. Итого, вырвавшись из рук кремлевских врачей, главы СССР жили в среднем до 82 лет. Разница в 9 лет. Лечение у профессоров даром для здоровья не проходит. Так что Жданова врачи могли залечить и без желания его убить. Просто в силу своей трусости и некомпетентности.

 

Телохранитель вождя

Для Сталина угроза смерти непрерывно возрастала и от того, что полностью морально сгнил начальник его охраны — Н.С. Власик.

Нет, Власик в точном смысле слова Сталина не предал. Я в его предательство не могу поверить, прочитав воспоминания Власика. Они были написаны, когда всякая шавка в СССР норовила бросить в Сталина ком грязи, а Власик его в это время защищал! Ни единого плохого слова о Сталине не написал. Мне кажется это немыслимым, чтобы человек готовил убийство, а потом, когда о жертве разрешалось говорить только плохое, ничего плохого не сказал. Думаю, что так не бывает — в помыслах по отношению к Сталину Власик чист.

Тем не менее он к концу своей службы оскотинился и предал Сталина, сам того не подозревая, своим скотством.

Как и любое Животное, он любил барахло, но надо сказать, что все же в меньших размерах, чем, к примеру, Абакумов. У Власика было другое хобби — сексуальные победы. Когда на суде председательствующий спросил у его друга Стенберга о том, скольких женщин Власика тот знает, то ответ вызвал у Стенберга затруднение:

«Я затрудняюсь сказать, со сколькими женщинами он сожительствовал, ибо часто бывало так, что во время наших встреч у него на даче он с той или иной женщиной удалялся в другие комнаты. Но что он там делал, мне неизвестно».

Отдадим должное нравам тех времен — «групповух» Власик, как видите, не устраивал, но и своего не упускал. Стенберг показывал:

«Должен сказать, что Власик морально разложившийся человек. Он сожительствовал с многими женщинами, в частности, с Николаевой, Рязанцевой, Докукиной, Локтионовой, Спириной, Вещицкой, Градусовой, Авериной, Верой В.

Я полагаю, что Власик также сожительствовал с Щербаковой, с сестрами Городничевыми, Людой, Адой, Соней, Кругликовой, Сергеевой и ее сестрой и другими, имена которых я не помню.

Поддерживая со мной товарищеские отношения, Власик спаивал меня и мою жену и сожительствовал с ней, о чем сам Власик впоследствии цинично рассказывал мне»376.

Да, Власик был циником. Когда суд вызвал в качестве свидетеля некую Иванскую (о которой Стенберг забыл упомянуть), бедная женщина, мужнина жена попыталась представить дело так, что она ездила к Власику чуть ли не в шахматы играть, но Власику вдруг вздумалось именно в этом вопросе говорить суду правду и ничего, кроме правды: «После того, как ее бросил Окунев, я жил с ней как с женщиной. И должен сказать, что чаще звонила она мне сама, чем я ей». Хвастунишка! Судья поинтересовался, как долго продолжалась интимная связь Власика со свидетельницей. Власик охотно пояснил: «Довольно длительное время. Но встречи были очень редкими, примерно один-два раза в год» 377. Оно и понятно — список женщин у Власика был немаленький, и везде надо было успеть. Но когда судья засомневался, что при таких нагрузках Власик еще и успевал правительство охранять, то тот обиделся: «В вопросах несения службы я был всегда на месте. Выпивки и встречи с женщинами были за счет моего здоровья и в свободное время. Признаю, что женщин у меня было много»378.

Но то что Власик, вместо того, чтобы ломать голову над планами охраны правительства в тех или иных местах, ломал голову над списком своих женщин на предмет покрытия очередной телки, это еще полбеды. Он болтал и творил вещи просто преступные для человека его должности. Чтобы понять их смысл, приведу пару примеров того, как организовываются покушения на глав государств. Возьмем цитату из книги А. Колпакиди и Е. Прудниковой «Двойной заговор»379.

«Японский генштаб давно уже лелеял мечту ликвидировать Сталина — не было только подходящего случая. Однако летом 1938 г. такой случай представился — перешел границу и сдался японцам начальник Дальневосточного управления НКВД Генрих Люшков, человек, хорошо знавший обстановку в России и лютой ненавистью ненавидевший Сталина. Вскоре начальником японского генштаба была утверждена операция под кодовым названием «Медведь».

Осуществить ее должна была группа из шести членов эмигрантского «Союза русских патриотов». Их фамилии: Безыменский, Лебеденко, Малхак, Смирнов, Сурков и Зеленин. Они должны были перейти границу СССР и пробраться в Сочи. Сталин любил принимать в Мацесте лечебные ванны и в это время находился в ванной комнате один. Люшков в свое время был начальником Азовско— Черноморского управления НКВД, знал весь ритуал «омовения» до тонкостей и разработал план покушения.

По ночам напор воды в ванный корпус уменьшали, уровень ее опускался, и можно было по водостоку добраться до подземного накопителя. Высота его около 3 метров. В углу в потолке имелся люк, который вел в кладовку, где хранились метлы, тряпки и прочее хозяйство уборщиков. Так можно было проникнуть в ванный корпус. В бойлерной работали двое техников, которых и должны были заменить террористы. В лагере в Чанчуне соорудили макет корпуса. Террористы учились обращаться с механизмами, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что техники — вовсе не техники. После приезда Сталина двое, одетые в халаты техников, должны открыть люк и впустить остальных. Затем предполагалось уничтожить охрану и только потом убить Сталина. Все было продумано до мелочей. На репетициях в девяти случаях из десяти охрана не успевала среагировать. Возвращение группы не планировалось, все террористы были смертниками.

В начале января группа отплыла в Неаполь на пароходе «Азиямару». 17 января она уже была в Неаполе, 19 января — в Стамбуле. 25 января террористы подошли к границе у селения Борчка. Однако когда боевики вошли в расселину, по которой предполагалось пробраться на территорию СССР, по ним ударил пулемет. Трое были убиты, остальные бежали. Японцы так и не установили причин провала» [13]О причинах провала высказываются разные версии, но надо сказать, что в те годы на границах шла настоящая война с самыми различными бандами (откуда и взялись войска НКВД). …За 20 лет, с февраля 1921 г. по февраль 1941 г., на всей границе было задержано 932 тыс. нарушителей государственной границы, среди которых оказалось более 30 тыс. шпионов, диверсантов и террористов. Пограничные войска ликвидировали 1319 вооруженных банд, в которых насчитывалось более 40 тыс. бандитов. На границе было задержано контрабанды на сумму более 132 млн. рублей, кроме того, было изъято 2363 кг золота и 3904 кг серебра, много других ценностей. Было уничтожено более 7 тыс. вооруженных нарушителей, пограничники потеряли 2443 человека убитыми. Так что не исключено, что в те годы пограничники сначала стреляли, а потом спрашивали: «Стой! Кто идет?»
.

А вот как было организовано покушение на Гитлера. Он ежегодно выступал перед старыми членами партии в один и тот же день и в одно и то же время в пивной, из которой началось нацистское движение. Террорист во время очередного ремонта этой пивной заложил в одну из внутренних колонн мину с часовым устройством. Но в тот год Гитлер из-за дел провел традиционную встречу раньше и ушел из пивной за 20 минут до взрыва.

Если вы вдумаетесь и в первый, и во второй пример, то обратите внимание, что теракт даже задумать невозможно, если не знать, в каком месте появится глава государства вне службы и дома (где его достать очень трудно).

А Власик всем своим бабам давал билеты и водил их сам в правительственные ложи во всех театрах и на стадионах. Конечно, интеллигентным женщинам было чем похвастаться между собой, но Власик своим разгильдяйством выдавал объекты, о которых посторонним запрещалось знать. Его женщины между тем имели выход на иностранцев, т. е. не исключалось, что Власик являлся источником важной информации для террористов, сам того не подозревая. А это, между прочим, преступная халатность, и Власику грех жаловаться за те 10 лет даже не лагерей, а просто ссылки, что он получил от суда.

Однако мне интересно не это. Из воспоминаний Власика подспудно следует, что его все время хотели либо убрать от Сталина, либо заставить сделать что-то преступное. Причем сам Власик, похоже, этого не понимал. Вот он, к примеру, жалуется:

«В 1948 году был арестован комендант Ближней дачи Федосеев. Следствие вел Серов под руководством Берии. У Федосеева было взято показание на меня, что я будто бы хотел отравить Сталина. Сталин усомнился в этом и лично проверил это, вызвав Федосеева на допрос, где тот заявил, что это ложь, которую его заставили подписать побоями. Он пожаловался Сталину, что его избивали. После этого дело взяли из МВД от Берии и передали в МГБ лично Абакумову»381.

Ну, во-первых, здесь Власик, по обыкновению того времени, все валит на Берию, хотя Берия в то время к МВД не имел никакого отношения. Министром внутренних дел был Круглов, его первый заместитель Серов — старый дружок Хрущева. Наверняка то, что Федосеева били, это тоже ложь. Вряд ли кто-то бы осмелился сфабриковать дело против начальника охраны правительства. Просто Серов определенным образом извращал показания Федосеева, сгущая акценты на какой-то болтовне Власика или его неправильно истолкованных поступках. Зачем? Перебдел? Вряд ли, на Серова это не похоже.

Вспомним, что Серов, как вы помните, был одним из верных подручных Хрущева в деле Берии и главным грабителем Германии.

Однако то, что Серов переправлял в Москву и Ленинград ценности для подарков «связям», видимо, и определило, что его за организацию этого грабежа не тронули — «связи» защитили. До Сталина, как и в деле Тимашук, никакая информация о Серове не дошла — ни через МГБ, ни через МВД, ни через ЦК. Серов купил всех, было чем.

Серов, кстати, делал подарки и Власику, но тот подарки брал, а каких-то надежд Серова не оправдал. Вот Серов и надавил на Федосеева. По-другому этот случай понять трудно — Серову зачем-то нужно было иметь во главе охраны правительства не Власика.

В 1950 г. кто-то опять делает накат на Власика по поводу его баб, но Сталин опять не принимает мер, хотя, положа руку на сердце, Власика уже давно надо было заменить любым Человеком. Сталин Власику верит.

И, возможно, с учетом этого доверия у кого-то возникает мысль не убрать Власика, а подчинить его себе шантажом. Думаю, что сам Власик этого не понял, поскольку довольно наивно поведал суду следующее:

«1952 г., после приезда из командировки с Кавказа, меня к себе вызвал зам. министра госбезопасности Рясной и дал агентурное дело на Стенберга. При этом он сказал, что в этом деле есть материал и на меня, в частности, о моих служебных разговорах по телефону. Рясной сказал, чтобы я ознакомился с этим делом и изъял из него то, что считал бы необходимым. Я со всем делом не знакомился. Прочитал я только справку — представление в ЦК на арест Стенберга и его жены. После этого я пошел к министру Игнатьеву и потребовал, чтобы он принял решение в отношении меня. Игнатьев мне сказал, чтобы я вызвал к себе Стенберга и предупредил его о необходимости прекращения всяких встреч с неподобающими людьми. Дело он приказал сдать в архив и в случае возникновения какого-либо разговора об этом ссылаться на его указания. Я вызвал Стенберга и сказал ему, что на него заведено дело. Потом показал ему фотографию одной женщины, имевшуюся в этом деле, и спросил, знает ли он ее. После этого я задал ему несколько вопросов, интересуясь его встречами с разными лицами, в том числе и встречей с одним иностранным корреспондентом. Стенберг ответил, что он с ним случайно встретился на Днепрогэсе и больше никогда не видел. Когда же я заявил ему, что в деле имеются материалы, свидетельствующие о том, что он с этим корреспондентом встречался в Москве, уже будучи со мной знакомым, Стенберг заплакал. Я спросил его то же самое и о Николаевой. Стенберг опять заплакал. После этого я повез Стенберга к себе на дачу. Там, чтобы успокоить его, я предложил ему выпить коньяку. Он согласился. Мы с ним выпили по одной-две рюмки и стали играть в бильярд.

Об этом деле я никогда никому не рассказывал. Когда же меня сняли с должности, я запечатал дело Стенберга в пакет и вернул Рясному, не изъяв из него ни одной бумажки»382.

Итак, вдумаемся в то, что произошло. Оказывается, к началу 1952 г. на друга Власика, а следовательно, и на самого Власика как источника информации было заведено агентурное дело, по которому не представляло труда возбудить уголовное дело на Власика, и он был бы осужден, или тут бы уж и Сталин выкинул его со службы.

Но посмотрите, что делают Игнатьев и Рясной. Они отдают Власику агентурное дело на него! Поясню, на суде Власик был обвинен в преступном злоупотреблении властью — он показал Стенбергу из этого дела фамилии трех женщин — агентов МГБ, т. е. Власик выдал их Стенбергу. Но ведь и Игнатьев их выдал! Он выдал Власику агентов МГБ, которые следили именно за Власиком! Игнатьев совершил преступление. Зачем?

О нежной и верной мужской дружбе в данном деле забудем — не тот случай. Игнатьев совершил это преступление с единственной целью — Власик взамен этой услуги тоже должен был совершить преступление. Игнатьеву потребовалось, чтобы Власик был готов на что-то против Сталина. Но, надо думать, дальнейшее «прощупывание почвы» Игнатьеву ничего не дало — Власик, как обычно, подарки принимал, а в ответ ничего против Сталина делать не собирался.

И тогда с ним поступают просто и круто — на Власика мгновенно раскручивается дело о хищении продуктов с правительственного стола. Терпение Сталина иссякает, 29 апреля 1952 г. Власика снимают с должности и отправляют заместителем начальника исправительно-трудового лагеря на Урал.

Вопрос — зачем эта чепуха с хищением продуктов, если Власика можно было снять, показав его агентурное дело Сталину? А было уже нельзя! Сталин бы сразу же заинтересовался, почему это Игнатьев отдал это дело на руки Власику, почему выдал Власику агентов, которые за Власиком следили? Вспоминать об этом деле стало опасно для самого Игнатьева, и Власика убрали, так сказать, альтернативным способом.

Дальнейшая его судьба тоже показательна. Когда в октябре 1952 г. обнаружили записку Тимашук и арестовали Егорова и Виноградова, то возникло подозрение и на Власика — почему он скрыл от Политбюро записку Тимашук, почему скрыл, что Жданова лечили не от инфаркта? Его, как я уже писал, арестовывают, и он до самой смерти Берии допрашивается как соучастник «дела врачей». Но после убийства Берии об этом деле приказывают забыть, и тогда и возникает вопрос — а за что тогда, собственно, Власик сидит? И ему вспоминают старое агентурное дело, вспоминают баб и болтовню и теперь уже осуждают за халатность и злоупотребление властью.

Что следует из дела Власика? Только то, что разгильдяй и дурак начальник охраны Сталина, остающийся преданным Сталину, кому-то очень сильно мешал. Но тот, кто хотел убрать у Сталина охрану, хотел этого, сами понимаете, не из добрых намерений.

 

Зоя Федорова

Возникает вопрос — а не сильно ли круто мы заворачиваем, подводя все свои размышления к выводу, что окружение Сталина делало попытки его убить? Есть ли хоть один надежный прямой факт таких попыток?

Прямые доказательства стерты из истории, и, возможно, в архивах все о таких фактах уничтожено, умерли или уничтожены и свидетели. Но порою можно наткнуться на такие косвенные доказательства, что диву даешься.

Давайте с этой точки зрения рассмотрим дело об убийстве пенсионерки киноактрисы Зои Федоровой в 1981 г., через 27 лет после смерти Сталина.

Вот вкратце ее история383. 1907 г. рождения, перед войной стала киноактрисой и сыграла несколько ролей в популярных фильмах, возможно, потому, что была замужем за кинооператором Рапопортом. Получила две Сталинские премии и орден, но с началом войны развелась с мужем, и ее прекратили снимать. Жаловалась на Правление советской кинематографии Сталину и Берии, но безрезультатно.

С середины войны находит себя в двух вещах. Во-первых, в очень тесной связи с массой иностранцев американской и английской военных миссий. Валютной проституткой ее, конечно, не называют, но впечатление такое, что это из деликатности. Беременеет от американца, рожает девочку, как признается на следствии, для того, чтобы тот увез ее вместе с дочерью в США. Дочь, кстати, удочеряет ее новый советский муж, композитор, который на следствии признается, что сделал это для того, чтобы тоже вместе с ней уехать в благословенную Америку. Забегая вперед, скажу, что отец-американец в 1979 г. действительно забрал свою дочь в США, но в 1947 г. Зоя с удочерителем осталась в СССР. Сидеть.

Второе, в чем развернулась Зоя Федорова, — это, естественно, в поливании грязью СССР и его порядков — любимая тема разговоров интеллигентного советского общества.

«Сборища на моей квартире, — записывал суконным языком следователь показания Федоровой, — носили откровенно антисоветский характер. Собираясь вместе, мы в антисоветском духе обсуждали внутреннюю политику, клеветали на материальное благосостояние трудящихся, допускали злобные выпады против руководителей ВКП(б) и советского правительства. Мы дошли до того, что в разговорах между собой обсуждали мысль о свержении такого правительства. Например, артист Кмит (Петька в фильме «Чапаев») в ноябре 1946 г. заявил, что его враждебные настроения дошли до предела, в связи с чем он имеет намерение выпускать антисоветские листовки. Я и моя сестра Мария тут же выразили готовность распространять их по городу»384.

Ну а в интеллигентном обществе чем больше хаешь Советскую власть, тем более культурным считаешься. Зоя Федорова была очень культурной. Поэтому следователь записывает ее показания дальше:

«Я должна сказать, что в ходе ряда враждебных бесед я высказывала террористические намерения против Сталина, так как считала его основным виновником невыносимых условий жизни в Советском Союзе. В связи с этим против Сталина и других руководителей ВКП (б) и советского правительства я высказывала гнусные клеветнические измышления — ив этом признаю себя виновной»385.

К таким словам очень кстати оказался и найденный при обыске у Зои Федоровой пистолет «браунинг».

Зоя Федорова была осуждена на 25 лет, но уже в начале 1955 г. ее помиловали и выпустили на свободу, а к осени полностью прекратили на нее дело. Заметьте, в это время культ личности Сталина еще не осуждали и преступления против Советской власти оставались преступлениями.

После выхода из тюрьмы Зое Федоровой пошла в руки невиданная удача — она до пенсии снялась более чем в 30 фильмах.

А в 1981 г. она, уже пенсионерка, высказала желание поехать в США навестить свою дочь. И ее нашли в квартире с простреленной головой. Замки не были сломаны — она сама впустила этого человека, спокойно села в кресло, допустила, чтобы он оказался сзади нее, и тот выстрелил ей в затылок. Ничего не взял из квартиры. Прокуратура утверждает, что убийцу ищут до сих пор. А тогда рассматривались все версии, включая политические (по утверждению прокуратуры), было проверено более 4 тыс. (!) человек, более 100 преступников. Без результата.

Еще одна сторона жизни Федоровой. С юности она любила танцевать фокстрот потому, что в этом танце можно сильно прижиматься к партнеру. Прижималась она ко многим партнерам, поэтому впервые была арестована еще ОГПУ в 1927 г. по подозрению в шпионаже, поскольку Зоя и к шпионам тоже прижималась. Но дело прекратили и ее выпустили, полагаю, потому, что ОГПУ сделало из нее агента. Это подтверждается и тем, что в 1942 г. Берия предложил ей остаться в Москве, если ее захватят немцы, и работать на советскую разведку. Зоя согласилась, и Берия это согласие высоко оценил — в январе 1942 г. он находит время дважды принять ее для решения каких-то личных вопросов, более того, пообещал помогать и впредь. Но в поведении Федоровой, видимо, что-то изменилось, поскольку верить ей Берия перестал, судя по его отказу помочь ей со съемками в фильмах.

В целом это дело выглядит банальным — озлобленная неудачами «интеллигентка» болтает в кругу таких же Животных лишнее и ее осуждают. Но в этом деле Зои Федоровой есть целый ряд очень нетипичных моментов.

Во-первых. В те годы официальные мероприятия правительства заканчивались банкетами, на которых выступали артисты. То есть Федорова действительно могла оказаться от членов правительства в близости, достаточной для выстрела из «браунинга». Так что ее признание по серьезности превосходит признание еврейских студентов в попытке убить Маленкова. Желание, возможно, у них и было, но как бы они до него добрались?

Во-вторых. Непосредственно допрашивал Федорову заместитель начальника следственной части МГБ полковник Лихачев386. Заметьте, что выше был приведен протокол допроса генерал-майора Сиднева, который дал показания о преступлениях замминистра ГБ Серова и Главкома сухопутных войск Жукова. И тем не менее Сиднев эти показания давал всего лишь старшему следователю следственной части МГБ подполковнику Путинцеву. То есть Зоя Федорова показывала что-то такое, что не каждым ушам слышать полагалось. И заметьте, это тот самый Лихачев, который скрыл признание Этингера о том, что Щербакова залечили, и тот самый Лихачев, которого расстреляли вместе с Абакумовым.

В-третьих. Лихачев допрашивал Федорову 99 раз! Но в деле осталось всего 23 протокола, 76 протоколов исчезли еще в ходе следствия, т. е. их уничтожил Лихачев!387

В-четвертых. Все доказательства были налицо, и дело можно было передать в суд. Но замминистра МГБ Огольцов (запомните эту фамилию) почему-то передал его на рассмотрение Особым совещанием при МВД.

Кто персонально входил в Особое совещание после раздела НКВД на МВД и МГБ, сказать не могу, но, исходя из документов об учреждении Особого совещания, оно должно было состоять из заместителей министров МВД и МГБ под председательством министра МВД Круглова, и дело должно было рассматриваться в присутствии Генерального прокурора СССР. Тут дело в том, что Особое совещание создано было для рассмотрения дел, по которым нет доказательств вины подсудимого (например, на ОС осуждали жен врагов народа), либо сам факт осуждения данного человека (и его самого) надо было скрыть. Но об аресте киноактрисы Федоровой было всем известно, скрывать тут было нечего, доказательства были. Почему Особое совещание?

Дело в том, что подсудимые на рассмотрение их дел на Особом совещании не вызывались. То есть Зоя Федорова ничего не смогла сказать там ни Генпрокурору, ни членам ОС из того, что исчезло из ее дела вместе с 76 исчезнувшими протоколами.

В-пятых. Федоровой дали 25 лет лагерей, но затем, когда она уже сидела в лагере, по инициативе МГБ, Особое совещание вновь возвращается к ее делу и ужесточает наказание — 25 лет тюрьмы за то, что, «отбывая наказание в лагерях МВД, Федорова З.А. пыталась установить нелегальную связь с иностранцами»388 .

Исследователи ее дела установили и этого иностранца. Им оказался Л.П. Берия. 20 декабря 1947 г. Федорова отправляет ему из лагеря письмо с просьбой о помощи, а 27 декабря Особое совещание срочно собралось и приняло решение о переводе ее из лагеря в тюрьму389. Письмо Федоровой до Берии так и не дошло. В МГБ почему-то очень боялись, что Берия переговорит с Федоровой.

В-шестых. В 1955 г., повторяю, никакой реабилитации «жертв сталинизма» еще не было, и то, что Федорова все же была реабилитирована, свидетельствует, что ей сильно помогли с самого «верха».

Об этом же свидетельствуют и посыпавшиеся на престарелую Федорову роли в кино. Ведь чего-чего, а актрис в СССР было как навоза, если не больше.

Все эти странности свидетельствуют об одном — показания Федоровой о намерении убить Сталина явились не только плодом давления следователя. Более того, нити от Федоровой потянулись к кому-то на самый верх. Ее заставили держать язык за зубами и следили, чтобы у Федоровой не появилась возможность этот язык распустить. В связи с чем и перевели из лагерей в тюрьму после первой же попытки связаться с Берией.

Но к старости Федорова потеряла бдительность, возможно, стала считать, что прошлое уже никого не волнует, и завела разговоры о поездке в Америку. Но ведь там за нею невозможно было уследить, и она могла сказать то, о чем 34 года молчала. Вот и пришлось ей умереть.

Вы скажете, что все действующие лица той эпохи к началу 80-х уже были в мире ином. Ну наболтала бы чего старуха — кого это уже волнует?

Волновали не конкретные лица, волновало другое. Нельзя было допустить, чтобы в общество просочилась мысль, что вокруг Сталина постоянно клубились какие-то заговоры, и причем составленные теми, кто в нашей официальной истории числился либо борцом с культом личности, либо жертвой сталинизма.

 

В плену Животных

Любому человеку, чтобы принять решение, нужно сначала оценить обстановку. Оценивается обстановка на основании имеющейся информации, а всю информацию Сталину поставлял аппарат партии и государства. Соответственно, какую информацию Сталину поставят, такую оценку Сталин ей и даст и соответствующее решение примет.

Сообщат Сталину, что врачи, из сил выбиваясь, лечили Жданова правильно, — наградит. Доложат, что они ошиблись в диагнозе, — останется недоволен или накажет.

Все считают, что Сталин был единовластным диктатором, и, чтобы много не спорить, с этим можно условно согласиться. Это значит, что он принимал решения, какие сам хотел, никто эти решения ему не мог навязать. Да, это так. По форме.

А по существу он принимал те решения, которые были выгодны лицам, поставляющим ему информацию для этих решений.

Это обычное следствие бюрократической системы управления, принятой до сих пор во всем мире. Начальник — фактически пленник своих подчиненных. Если они, как и начальник, болеют за дело, боятся неудач, то будут поставлять ему правдивую информацию в полном объеме. Но если эти подчиненные являются Животными, уцепившимися за свои должности как за кормушки, то информацию начальнику они поставляют только ту, что позволяет им у этих кормушек удержаться.

Здесь настолько все просто, что этого никто не замечает.

Вы скажете, что Сталин должен был перепроверять информацию и строго наказывать врущих ему подчиненных. Все это так, Сталин это делал, и все, кто с ним работал, это отмечают — не дай бог было ему соврать. И тем не менее…

Возьмем рассмотренные выше дела. О том, что в лечении Жданова допущена ошибка, Сталин должен был узнать на том заседании Политбюро, на котором начальник Лечсанупра Кремля Егоров докладывал заключение о причинах смерти Жданова. Но не узнал. Должен был узнать по второму каналу — от человека, которому была доверена жизнь членов Правительства СССР, от Власика. Но не узнал! Должен был узнать от министра госбезопасности Абакумова. Не узнал!! Должен был узнать от секретаря ЦК Кузнецова. Не узнал!!! По четырем каналам должен был узнать правду, но так и не узнал ее. Все 4 канала оказались перекрыты Животными.

Вы скажете, что Сталин должен был подбирать верных и честных людей. А что — он не пробовал это делать?! Власик был верным, оставался верным даже тогда, когда каждая мразь норовила бросить в Сталина кусок своего дерьма и соревновалась между собой, кто больше. И что толку?

Власик обязан был обеспечить, чтобы Сталина лечили лучшие врачи. А он что сделал? Оставил у Сталина алчных олухов Егорова и Виноградова, а высококвалифицированного кардиолога Тимашук хотел убрать из Кремля. Верность Животных — штука своеобразная. Животное всегда верно только себе. И, защищая Сталина в своих воспоминаниях, Власик, по сути, защищал правильность своей жизни, свой вес в обществе и свой статус. И только.

Вы скажете, что в таком случае Сталин лично обязан был вникать во все уголовные дела, не доверять министрам и следователям. И это Сталин пытался делать, но во что же ты вникнешь, если из 99 протоколов допросов Федоровой в деле осталось только 23 или эти протоколы «подправляет» какой-нибудь Шварцман?

Вот смотрите, причиной ареста министра госбезопасности Абакумова было в том числе и то, что профессор Этингер признался в неправильном лечении члена Политбюро Щербакова, но Абакумов об этом никому не сообщил, и Этингер вдруг поспешно умер. Этингер еврей. Голда Меир устраивает накануне сионистский шабаш, Еврейский антифашистский комитет признается в своей антисоветской, предательской работе. Казалось бы, не было бы ничего странного или нелогичного, если бы в это время вместе с Абакумовым были арестованы все врачи-евреи, причастные к Лечсанупру Кремля. И Рюмин год «роет землю носом» в этом направлении — и никакого компромата на врачей-евреев нет!

Наконец Сталин понимает, что в деле Абакумова след взят неверно, разработка еврейского направления ничего не дает. Рюмина не просто снимают с должности — его выбрасывают из МГБ бухгалтером в министерство Госконтроля. (При Хрущеве убивают судом.) Казалось бы, все: сыщики из МГБ, от евреев отцепитесь! Жданова в гроб загнали братья славяне — Егоров, Виноградов, Майоров, Василенко.

Но не тут-то было! Немедленно МГБ вываливает груду компромата на врачей-евреев, которого даже юдофоб Рюмин не нашел! И секретари ЦК КПСС по пропаганде немедленно подсуетились — все газеты дружно начали осуждать еврейский космополитизм. А 2 марта, когда еще никому не сообщили, что Сталин болен, все газеты так же дружно заткнулись с этим космополитизмом.

Вот это и есть плен Животных. Ситуация, когда руководитель рад и хочет принять правильное решение, но ему подсовывают такую информацию, что он принимает решения только на пользу Животным.

 

Фальшивки

Пришло время от вранья перейти к фальшивкам. Когда я говорю о них, то имею в виду не многочисленные мемуары и воспоминания персон того времени, а некие «документы» той эпохи, которые якобы хранились до «перестройки» в СССР в его секретных архивах и вот только теперь представлены публике для доказательства того или иного события. Современное развитие техники и технологии привело к тому, что сегодня не составляет труда состряпать фальшивку на идентичном бланке с похожими печатью и подписями. На настоящее время в обороте у журналистов и историков уйма «подлинных документов», сфабрикованных нынешним режимом в России за подписью самых разных исторических лиц (начиная от Ленина), «свидетельствующих» о самых невероятных событиях в СССР. Возможно, их можно распознать при помощи технических средств экспертизы, например, по старению бумаги или чернил, по способу нанесения подписей и т. д., но, во-первых, кому этим заниматься, а во-вторых, все эти фальшивки ходят в лучшем случае в виде фото— или ксерокопий и подлинники их недоступны. Но зато нам доступно разоблачение фальшивок по смыслу этих документов.

В фальшивках, скрывающих убийство Сталина, меня поражает их, так сказать, многоэтажность, т. е., чтобы утвердить нужный факт, состряпаны не только основные фальшивки, но и фальшивки, которые должны служить фоном для появления основных.

В Катынском деле, которое я расследовал до этого, фальсификаторы действовали тупо и прямолинейно. Нужно доказать, что это Советское правительство дало приказ о расстреле польских офицеров? Нет проблем: вот вам не хухры-мухры, а сразу постановление Политбюро об их расстреле. Вас интересует, почему нет никаких других документов? Нет проблем: вот вам письмо председателя КГБ СССР Шелепина Хрущеву об уничтожении всех документов по этому делу. Вас удивляет почему в этих документах написано, что поляки расстреляны по постановлению ЦК КПСС от 4 марта 1940 г.? Вы утверждаете, что ВКП(б) была переименована в КПСС только в 1952 г.? Ну это с кем не бывает! Апробирование катынских фальшивок было проведено на заседаниях Конституционного суда РСФСР, посвященных «делу КПСС», и представили эти фальшивки судьям не кто попало, а Шахрай и Макаров — люди известных моральных качеств. (Я пишу так вычурно, чтобы не употреблять слова «негодяи».) Разумеется, что даже Конституционный суд, который, как юный пионер, всегда готов вынести любой приговор в пользу режима, вынужден был от этих тупых фальшивок откреститься и нигде в своем решении о них не упоминать390.

Фальшивки, скрывающие убийство Сталина, гораздо изощреннее. Вот, к примеру, изделие из уже цитированного сборника документов, выпущенного фирмой фальсификаторов: «Член Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлев & Гуверовский институт».

«№ 46/Б 6 мая 1953 г.

Совершенно секретно

т. МАЛЕНКОВУ Г.М.

Министерством внутренних дел Союза ССР произведена проверка архивных материалов по обвинению тов. Кагановича Михаила Моисеевича в принадлежности к правотроцкистской организации.

В результате проверки установлено, что эти материалы являются клеветническими, добытыми в б. НКГБ СССР в результате применения в следственной работе извращенных методов, а тов. М. Каганович, будучи оклеветан, покончил с собой.

На этом основании МВД СССР вынесено заключение о реабилитации тов. М. Кагановича.

Направляя при этом копию заключения МВД СССР по результатам проверки, считаю необходимым установить жене тов. М. Кагановича — Каганович Цецилии Юльевне персональную пенсию.

Л. Берия»391 .

Из этой фальшивки следует, что брата члена Политбюро Лазаря Кагановича Михаила Кагановича обвинили в измене и осудили, а жену его оставили без пенсии, а в 1953 году Берия Михаила Кагановича реабилитировал, а жену его осчастливил пенсией. Но дело в том, что писатель Феликс Чуев, бравший в 1986 г. у еще живого Лазаря Кагановича обширное интервью, спросил его и о судьбе брата Михаила. И Лазарь Каганович рассказал:

«У Орджоникидзе брата арестовали. Переживал очень. У меня брат тоже… Обвиняют, что я его не защищал. Вранье! Само по себе обвинение глупое. Представьте себе, что брат был бы врагом. Тогда я бы, конечно, пошел против него!

Я пришел в Политбюро, и Сталин мне сказал: «Вот мы получили показания, что ваш брат Михаил состоит в заговоре».

Я говорю: «Это ложь. Я знаю своего брата. Это большевик с 1905 г., рабочий, преданный человек, преданный Центральному Комитету партии. Все это ложь».

Сталин говорит: «Как ложь? Я получил показания».

«Мало ли показаний бывает? Это ложь. Я прошу очную ставку».

И Сталин сказал: «Хорошо. Давайте очную ставку».

Ванников, который на Михаила наговаривал, он же потом наркомом был, министром. Его освободили, конечно. Ванников был заместителем моего брата.

Когда на Ванникова были показания, Михаил, он горячий был, с пеной у рта его защищал. Этот Ванников у него на даче ночевал, боясь ареста. И брат защитил его. А потом этот же Ванников на него показывал. Тот говорит: «Ты что, с ума сошел?»

«Нет, ты был вместе со мной в одной организации. Что ему скажешь?»

— Но вы не видели Михаила перед тем, как он застрелился?

«Нет. Это было в коридоре. Ему сказали: ты там подожди, а мы еще раз поговорим с Ванниковым. Берия и Маленков. Ванников тут же сидел. Они говорили: Мы решили его еще раз допросить, что, он с ума сходит, что ли?»

А брата попросили выйти и подождать. Он, видимо, решил, раз его попросили выйти, так ему не верят, и застрелился.

— Но его не арестовывали, раз у него был с собой пистолет?

«Нет, нет. Он оставался членом ЦК. Было решение Политбюро — снять всякие обвинения с Кагановича Михаила, памятник ему на Новодевичьем поставили и разрешили мне написать — я спрашивал специально решение Политбюро, что брат — «член ЦК». Там так и написано: «член ЦК»392.

Как можно реабилитировать человека, если его никто не только не осуждал, но и не обвинял? Зачем Берии нужно было писать эту записку, если Михаил Каганович сразу же был похоронен на Новодевичьем кладбище с надписью на памятнике «член ЦК» и не был осужден даже Ванников, пытавшийся его оклеветать? В этой «записке Берии» фальсификаторы находятся в плену ими же сфальсифицированной истории: когда стряпали эту фальшивку, то слышали, что М. Каганович застрелился, и, естественно, решили, что он был обвинен, как «враг народа», и из лени не стали проверять, что случилось с ним на самом деле.

Но возникает вопрос, а зачем фальсификаторы вообще над этой фальшивкой трудились? Зачем она? Это фон, на котором должны без особых подозрений выглядеть другие, основные фальшивки. В них даны поступки Берии, которых он на самом деле не совершал. И если не создать для таких фальшивок фон, то возникнет естественный вопрос, к примеру, а в связи с чем этот до крайности загруженный человек вдруг занялся делом, скажем, еврейского артиста Михоэлса? А при наличии фона следует ответ: как же, Берия ведь очень любил евреев! Еврейских врачей освободил именно поэтому, и жену Молотова, еврейку, реабилитировал поэтому, и вот, естественно, брата Лазаря Кагановича реабилитировал потому, что тот еврей.

Итак, займемся фальшивками, состряпанными в 80—90-х гг. прошлого столетия.

 

Еще раз о деле врачей-вредителей

Напомню, что «дело еврейских врачей» — это, по сути, дело об убийстве Жданова, а название «дело врачей» было выдумано на заседании Президиума ЦК, который в отсутствие Сталина принял тексты заявления ТАСС и статьи в «Правде», в которых этот термин впервые появился. Напомню, что именно ЦК ежедневно муссировал в газетах дело об убийстве Жданова как «дело врачей-вредителей» до момента, когда у Сталина произошел инсульт. Со 2 марта все газеты о «врачах-вредителях» дружно замолчали393.

По делу «врачей-вредителей» в сборнике Яковлева даны три документа:

«записка Берии в Президиум ЦК от 1 апреля»;

«постановление Президиума ЦК от 3 апреля»;

сообщение МВД, опубликованное в «Правде» 4 апреля 1953 г.

По поводу «записки Берии в ЦК» следует сказать, что такая записка обязана была быть и с той же датой, но тот текст, что опубликован Яковлевым, является фальшивым от начала и до конца. «Постановление Президиума ЦК» в основе своей, возможно, таким и было, но в него добавлены моменты для того, чтобы оно координировалось с теперь уже фальшивой «запиской Берии». А сообщение, опубликованное в «Правде», сами понимаете, фальсифицировать было опасно — любознательные могут и тексты сверить, поэтому оно подлинное.

Напомню обстановку весны 1953 г. Берия принял объединенное МВД и МГБ после 7 лет своего отсутствия в этих организациях, т. е. кадры в этих министерствах уже были полностью абакумовские и игнатьевские. Причем эти кадры видели, что бывший министр МГБ Игнатьев резко пошел на повышение — стал одним из 5 секретарей ЦК и куратором, как сейчас выражаются, силовых ведомств. То есть без его согласия никакие крупные дела, никакие крупные снятия и перемещения лиц в МГБ — МВД происходить не могли, т. е. работники этих министерств сообщить Берии о преступлениях Игнатьева боялись. Между тем Берия открыто заявлял, что его в первый раз призвали в НКВД, чтобы разгромить ежовщину, а сейчас он пришел, чтобы разгромить игнатьевщину.

И «дело врачей» было тем делом, которым Берия сметал Игнатьева с поста секретаря ЦК и заставлял всех в МВД смотреть на себя как на единственного начальника. Чтобы убрать Игнатьева, Берия действовал с позиций партийных правил «за гранью фола» — дерзко и бескомпромиссно.

Смотрите на даты. 1 апреля он подает записку в Президиум ЦК, эта записка рассматривается Президиумом, но партаппаратчики фактически встали на защиту Игнатьева и в своем постановлении потребовали от Игнатьева только объяснения. Он остался секретарем ЦК, а в постановлении Президиума по этому поводу всего-навсего появился такой пункт: «Внести на утверждение Пленума ЦК КПСС следующее предложение Президиума ЦК КПСС: «Ввиду допущения т. Игнатъевым С.Д. серьезных ошибок в руководстве быв. Министерством государственной безопасности СССР признать невозможным оставление его на посту секретаря ЦК КПСС» 394. Но пленум должен был состояться только в конце месяца, а за это время Президиум ЦК мог и передумать ставить этот вопрос перед 125 членами ЦК. Кстати, уже 4 апреля Президиум, в своей информации членам ЦК и секретарям вплоть до секретарей обкомов о «деле врачей», о предполагаемом снятии Игнатьева молчит, т. е. Президиум на самом деле снимать Игнатьева не спешил395. А Берию, судя по событиям, это никак не устраивало, и он публикует в «Правде» «Сообщение МВД» по «делу врачей». Публикует сам, не согласовывая это с Президиумом. Сегодня фальсификаторы этот факт конфронтации Президиума ЦК и Берии пытаются скрыть, и в фальшивом «постановлении ЦК» есть пункт об утверждении «прилагаемого текста сообщения для опубликования в печати»396, но на самом деле Берия ни текст, ни этот шаг ни с кем не согласовывал, он опубликовал это сообщение сам.

Доказательством служит то, что после убийства Берии на июльском пленуме ЦК сразу несколько человек поставили ему в вину сообщение в прессе об освобождении врачей. Наиболее определенно об этом сказал в своем выступлении один из секретарей ЦК того времени Н.Н. Шаталин: «В самом деле, взять дело о врачах. Это, я думаю, даже общее мнение, что произошло правильное в конечном итоге решение, но зачем понадобилось коммюнике Министерства внутренних дел, зачем понадобилось склонение этого вопроса в нашей печати и т. д.? То, что врачей неправильно арестовали, как теперь выяснилось, заранее знали, что это было сделано неправильно. Надо было поправить, но надо было поправить, чтобы это было не в ущерб нашему государству, не в ущерб интересам нашего государства. Зачем это нужно было публиковать?»397 (Оцените логику хрущевцев: то, что всего лишь арестованные врачи были уже объявлены в прессе преступниками без суда и их имена полтора месяца трепали все газеты, — это, оказывается, было «не в ущерб нашему государству». А то, что Берия сообщил об их выходе на свободу, — «в ущерб».)

После того как Берия 4 апреля сообщил в «Правде», что врачи отпущены на свободу, что их показания получены «путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия» и что «лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности», Президиум ЦК уже ни дня не мог иметь в качестве секретаря ЦК Игнатьева. Поэтому немедленно начался обзвон по телефону всех 125 членов ЦК с получением их согласия, и уже 5 апреля Игнатьева все же сняли с поста секретаря, а на пленуме ЦК, состоявшемся 28 апреля, Берия, в дополнение к снятию, настоял, чтобы его вывели и из членов ЦК, а Комитет партийного контроля при ЦК КПСС решил вопрос о пребывании Игнатьева в партии. (После убийства Берии Игнатьева тут же восстановили в членах ЦК.)

Учитывая то, с какой яростью и решительностью обрушился Берия на Игнатьева, можно представить и то, что было написано об Игнатьеве в подлинной записке Берии по «делу врачей». Поэтому первым признаком фальшивки следует считать отсутствие в ней Игнатьева как главного объекта обвинения. Вот это изделие фальсификаторов А.Н. Яковлева.

«№ 17/Б 1 апреля 1953 г.

Совершенно секретно

т. МАЛЕНКОВУ Г.М.

В 1952 году в Министерстве государственной безопасности СССР возникло дело о так называемой шпионско-террористической группе врачей, якобы ставившей своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям советского государства. Делу этому, как известно, было придано сенсационное значение и еще до окончания следствия было опубликовано специальное сообщение ТАСС, сопровождаемое редакционными статьями «Правды», «Известий» и других центральных газет.

Ввиду особой важности этого дела Министерство внутренних дел СССР решило провести тщательную проверку всех следственных материалов. В результате проверки выяснилось, что все это дело от начала и до конца является провокационным вымыслом бывшего заместителя Министра государственной безопасности СССР РЮМИНА. В своих преступных карьеристских целях РЮМИН, будучи еще старшим следователем МТБ, в июне 1951 года под видом не записанных показаний уже умершего к тому времени в тюрьме арестованного профессора ЭТИНГЕРА сфабриковал версию о существовании шпионско-террористической группы врачей. Это и положило начало провокационному «делу о врачах-вредителях».

Для придания правдоподобности своим измышлениям РЮМИН использовал заявление врача ТИМАШУК, поданное ею еще в 1948 году в связи с лечением А.А. ЖДАНОВА, которое было доложено И.В. СТАЛИНУ и тогда же направлено им в архив ЦК ВКП(б).

Встав на преступный путь обмана ЦК ВКП(б) и таким путем продвинувшись на пост заместителя Министра и начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР, РЮМИН принял все меры к тому, чтобы как можно больше раздуть это дело. Нужно отметить, что в Министерстве государственной безопасности он нашел для этого благоприятную обстановку. Все внимание Министра и руководящих работников Министерства было поглощено «делом о врачах-вредителях». Заручившись на основе сфальсифицированных следственных материалов санкцией И.В. Сталина на применение мер физического воздействия к арестованным врачам, руководство МГБ ввело в практику следственной работы различные способы пытки, жестокие избиения, применение наручников, вызывающих мучительные боли, и длительное лишение сна арестованных.

Не брезгуя никакими средствами, грубо попирая советские законы и элементарные права советских граждан, руководство МГБ стремилось во что бы то ни стало представить шпионами и убийцами ни в чем не повинных людей — крупнейших деятелей советской медицины. Только в результате применения подобных недопустимых мер удалось следствию принудить арестованных подписать продиктованные следователями измышления о якобы применяемых ими преступных методах лечения видных советских государственных деятелей и о несуществующих шпионских связях с заграницей.

Для того, чтобы придать доказательность полученным таким путем «признаниям» арестованных, следствию удалось сфальсифицировать заключение врачебной экспертизы по методам лечения, примененным в свое время к А.С. ЩЕРБАКОВУ и А.А. ЖДАНОВУ. В этих целях следствие включило в состав экспертной комиссии врачей-агентов МГБ и утаило от экспертов некоторые существенные стороны лечебной процедуры.

Бывший Министр государственной безопасности СССР т. ИГНАТЬЕВ не оказался на высоте своего положения, не обеспечил должного контроля за следствием, шел на поводу у РЮМИНА и некоторых других работников МТБ, которые, пользуясь этим, разнузданно истязали арестованных и безнаказанно фальсифицировали следственные материалы.

Так было сфабриковано позорное «дело о врачах-вредителях», столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами и принесшее большой политический вред престижу Советского Союза.

Зачинщик этого дела РЮМИН и ряд других работников МТБ, принимавших активное участие в применении незаконных методов следствия и фальсификации следственных материалов, арестованы.

Постановление специальной следственной комиссии с подробным изложением результатов проверки материалов следствия по этому делу прилагается. Министерство внутренних дел СССР считает необходимым:

1) всех привлеченных по этому делу к ответственности и незаконно арестованных врачей и членов их семей полностью реабилитировать и немедленно из-под стражи освободить;

2) привлечь к уголовной ответственности бывших работников МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела и в грубейших извращениях советских законов;

3) опубликовать в печати специальное сообщение;

4) рассмотреть вопрос об ответственности бывшего Министра государственной безопасности СССР т. ИГНАТЬЕВА С. Д.

Министерством внутренних дел СССР приняты меры, исключающие впредь возможность повторения подобных извращений советских законов в работе органов МВД.

Л. Берия»398.

Как видите, в фальшивке вся ответственность перенесена с Игнатьева на Рюмина: это он, оказывается, виноват, а Игнатьев просто оказался «не на высоте своего положения». Обманул, короче, олуха Игнатьева его заместитель хитрец Рюмин.

Между тем поскольку и в этой фальшивке Игнатьев все же обвиняется в фальсификации уголовных дел, то сам Берия в своей подлинной записке в Президиум не мог допустить ни малейшей фальши, особенно такой, которая усугубляет вину Игнатьева. Ведь дело свежее, ему едва 4 месяца, члены Президиума все подробности хорошо помнили и любую фальшь в записке обернули бы против Берии — его самого обвинили бы в фальсификации дела против секретаря ЦК Игнатьева. А вы посмотрите, сколько в этой записке нагорожено вранья.

Первый врач по делу «врачей-вредителей», профессор Егоров, был арестован 18 октября, а 12 ноября Сталин подписал распоряжение об увольнении замминистра Рюмина из МГБ. Егоров и профессор Виноградов признались в том, что они лечили Жданова не от инфаркта миокарда, в середине ноября, и, надо думать, в этот момент они и признались, что их об инфаркте у Жданова предупреждала Тимашук. Сама Тимашук вспоминала, что «в конце 1952 г. меня вызвали в МГБ к следователю». Но, узнав от Тимашук, что она информировала о неправильном лечении Жданова начальника Управления охраны Власика письмом, следователи потратили какое-то время на то, чтобы найти это письмо, поскольку только оно являлось доказательством вины Власика. А когда нашли, то сами врачи отошли на второй план, поскольку более важным стал вопрос, почему Абакумов и Власик скрыли от Политбюро то, что Жданова лечили неправильно. Надо думать, что Власик был арестован немедленно после обнаружения письма Тимашук, а арестовали его 16 декабря 1952 г. Следовательно, письмо Тимашук было найдено не ранее начала декабря, т. е. через полмесяца после того, как Рюмина выгнали из МГБ. А основные фигуранты по делу врачей-вредителей — врачи-евреи — были арестованы в конце ноября — в начале декабря, т. е. тоже уже без Рюмина.

Как же настоящий Берия мог написать, что «все это дело от начала и до конца является провокационным вымыслом бывшего заместителя Министра государственной безопасности СССР Рюмина»! Ведь Берия подставлялся — все отлично помнили, что после увольнения Рюмина, 20 ноября, первым заместителем министра МГБ стал Огольцов и это он раскручивал с Игнатьевым «дело врачей-вредителей». А в фальшивке «Берия» о нем вообще молчит! Получается, что он фальсифицирует дело на Рюмина, выгораживая Огольцова, причем на глазах тех, кто был в курсе всего. Ну как настоящий Берия мог этаким образом обвинять Игнатьева в фальсификации «дела врачей»? Но подчеркнем, нынешним фальсификаторам очень нужно выгородить Огольцова. Зачем?

Далее. При чем тут Тимашук к делу врачей? Ее заявление в этом деле не может являться ни доказательством, ни даже причиной возбуждения уголовного дела. Ведь она написала заявление при жизни Жданова, следовательно, оно само по себе является всего лишь одним из вариантов диагноза. Причиной возбуждения уголовного дела и доказательством по нему были акт о патологоанатомическом исследовании тела Жданова профессором Федоровым и зафиксированные медицинские назначения Жданову, которые были противопоказаны при инфаркте миокарда. И, формально, заключение экспертизы под председательством профессора Лукомского.

Далее. При чем тут к делу врачей то, что заявление Тимашук якобы видел Сталин? Он что — практикующий врач или профессор медицины?

Далее. Упоминания о том, что Сталин видел заявление Тимашук и даже на нем расписался, резко усугубляет вину Игнатьева, ведь тогда он становится виновным и в незаконном аресте Власика: за что же Власика арестовывать, если он письмо Сталину показал? Такое заявление Берии в Президиум ЦК вызвало бы резкую реакцию Игнатьева и встречное обвинение от него самому Берии.

Мы уже рассмотрели вопрос о том, почему ни Сталин, ни Политбюро не могли видеть письма Тимашук Власику, и я не буду повторять эти доводы. Но фальсификаторы в обоснование утверждения, что Сталин «списал» письмо Тимашук в архив, состряпали еще одну фальшивку. Вот она.

«Совершенно секретно

Товарищу СТАЛИНУИ.В.

При этом представляю Вам заявление заведующей кабинетом электрокардиографии кремлевской больницы — врача ТИМАШУК Л.Ф. в отношении здоровья товарища Жданова А.А.

Как видно из заявления ТИМАШУК, последняя настаивает на своем заключении, что у товарища Жданова инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки, в то время как начальник Санупра Кремля ЕГОРОВ и академик ВИНОГРАДОВ предложили ей переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда.

Приложение: — Заявление т. ТИМАШУК и электрокардиография товарища Жданова.

В. Абакумов

30 августа 1948 года»399.

На этой бумаге есть надпись: «Д. В архив. Ст.».

Во-первых. Кто такой «Д»? Если это первая буква фамилии секретаря, которому надлежит сдать документ в архив, то секретарем Сталина на тот момент был Поскребышев. В какой архив этот документ адресован? В фальшивой «записке Берии», как вы видели, написано, что в «архив ЦК ВКП(б)». Но там этой записки «не лежало», поэтому Яковлев и Гуверовский институт пишут, что Сталин якобы адресовал эту записку в свой личный архив. Поскольку учреждения под названием «Личный архив т. Сталина» никогда не существовало — не было директора и работников этого архива, — то единственным архивариусом в своем архиве был сам Сталин. Следовательно, он сам себе написал и распоряжение: «В архив»? Но почему он назвал себя «Д», а не «Ст.»? (Это еще раз подтверждает мысль, что умный человек изготовлением фальшивок заниматься не будет.)

Во-вторых. За 22 года работы в органах управления СССР я никогда не встречал на документах резолюции «в архив», поскольку она в принципе невозможна. Когда начальник, прочитав документ, принимает по нему решение, он отправляет его тому подчиненному, в ведении которого находится затронутый в документе вопрос. Подчиненный подшивает документ в соответствующую папку (в дело) и работает с ним. Когда вопрос исчерпан или папка переполнена документами, которые уже отработаны, дела сдаются сначала в свой архив — архив учреждения. И лишь лет через 15 после того, как документы без востребования пролежали в своем архиве, их отправляют в центральный архив. В случае, если документ изначально не требует никакой работы подчиненных, но является интересным и его желательно сохранить на всякий случай, начальник пишет на нем не «в архив», а «в дело». Тогда документ подошьется в дело по своей тематике и переместится со временем в архив вместе с этим делом.

В-третьих. Документ, который я привел выше, называется сопроводительной запиской, и он не может существовать отдельно от тех документов, которые он сопровождает. Так вот, в сопроводительной записке никогда не раскрывается, о чем написано в сопровождаемых документах, — это грубое оскорбление начальника. Получается, что начальник такой кретин, что подчиненный должен ему разжевать, о чем в документах говорится. И то, что в данной сопроводительной записке это сделано, свидетельствует о том, что эта записка Абакумова Сталину является фальшивкой и предназначена она историкам и публике исключительно для того, чтобы подтвердить брехню, что Сталин якобы письмо Тимашук видел в 1948 г.

И наконец. Вспомните, 7 сентября 1948 г. Тимашук написала новое письмо секретарю ЦК Кузнецову, в котором сообщала: «4/IX-1948 г. начальник Лечсанупра Кремля проф. Егоров П.И. вызвал меня к себе в кабинет и в присутствии глав, врача больницы В.Я. Брайцева заявил: «Что я Вам сделал плохого? На каком основании Вы пишете на меня документы. Я коммунист, и мне доверяют партия и правительство и министр здравоохранения, а потому Ваш документ мне возвратили». О том, что он записку Тимашук передал Егорову для проверки, пишет и сам Власик.

Как же Сталин мог 30 августа отправить записку Тимашук и ЭКГ «в архив», если 4 сентября эти документы все еще находились у Егорова?

Посмотрите, сколько работы выполнили фальсификаторы вокруг смерти Жданова, сфальсифицировав: 1. Записку Берии в Президиум ЦК; 2. Решение Президиума; 3. Письмо Президиума членам ЦК и секретарям; 4. Записку Абакумова Сталину; 5. Записку о реабилитации М. Кагановича.

Зачем? Ведь в конечном итоге речь идет о 28 врачах, которых даже не осудили. И какие люди эти фальшивки стряпают или вводят в оборот историков и журналистов! От большого члена Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлева до Гуверовского института. Цвет цивилизованного мира. Махровый.

Ответ один, и для нас он банален: до настоящего времени идет работа по фальсификации истории — по сокрытию убийц именно Сталина, поскольку, боюсь, ради Жданова так бы стараться не стали.

 

А вот и лечащий врач

Когда мы рассматривали подробности смерти Сталина, то я писал, что телохранители Сталина, пока видели, что Сталин еще дышит, не пошли бы ни на какой сговор с Хрущевым и Игнатьевым и требовали бы к потерявшему сознание Сталину врача. Только врач мог их успокоить и сказать, что «Сталин перепил и ему нужно дать отоспаться». Причем это должен был бы быть врач, которого телохранители знали, и таким врачом мог быть лечащий врач Сталина. Более того, он по должности обязан был бы примчаться впереди всех. Но, как вы обратили внимание, ни один свидетель последних дней Сталина не упоминает о его лечащем враче. Вспоминают всех, кто был у постели умирающего Сталина, даже реанимационную бригаду, но никто не упоминает (очень старательно не упоминает) о лечащем враче Сталина, который обязан был неотлучно находиться при своем умирающем пациенте.

Правда, тут есть два момента. Утром 2 марта на дачу Сталина съехались все медицинские светила Москвы, в том числе и все медицинские руководители лечащего врача Сталина, а как говорится, при живом капитане матрос не начальник. Лечащего врача оттер в сторону консилиум, и этот врач мог стать незаметен в толпе эскулапов, скажем, для Светланы Аллилуевой. С другой стороны, фамилия лечащего врача Сталина наверняка была тайной и ее знали лишь очень немногие. Тем не менее Хрущев, Шепилов, Молотов, Каганович, охранники — все они лечащего врача Сталина, безусловно, знали, но глухо о нем молчат. Почему?

Дело дошло до смешного. Практически все историки, кто затрагивал эту сторону жизни Сталина, уверены, что у Сталина вообще не было лечащего врача. Одни полагают, что его лечил непосредственно главный терапевт Лечебно-санитарного управления Кремля (ЛСУК) академик Виноградов, другие считают, что Сталина лечил какой-то его телохранитель, который якобы имел диплом фельдшера, третьи считают, что Сталин лечился сам. Причем так считают и те историки, которым доступны все архивы. А ведь у каждого советского человека была в поликлинике больничная карточка, куда записывались все его болезни, подробности их лечения и фамилии лечащих врачей. Без сомнения, была в ЛСУК заведена такая карточка и на Сталина. Что стоит ее взять и прочесть имена его врачей? В том-то и дело, что взять ее, видимо, невозможно, как уже написано выше — она уничтожена Хрущевым сразу после «ареста» (убийства) Берии. Кстати, то, что она уничтожена, подтверждают и нескончаемые гадания историков о том, чем болел Сталин. К примеру, полагают, что в 1946 г. у него был инсульт, но полагают так не потому, что прочли это в архивах ЛСУК, а потому, что Сталин несколько месяцев не принимал никого в Кремле.

Можно понять, почему хрущевцы уничтожили все рукописи и личные архивы Сталина: они уничтожали идеи его перестройки, а сами могли оправдаться тем, что, дескать, не хотели, чтобы «зараза культа личности» распространялась в народе. Но его больничную карточку зачем уничтожили? Как это объяснить? Я могу объяснить это только так: после XX съезда КПСС хрущевцы были крайне заинтересованы в том, чтобы никто не знал, кто был лечащим врачом Сталина. Но почему? Видимо, потому, что с этим врачом что-то случилось такое, что могло навести нас на мысли об убийстве Сталина и о причинах убийства Берии.

И хрущевцы тщательно вычистили все архивы, старательно уничтожая все упоминания о враче Сталина.

Но, как водится, произошла накладка: фальсификаторы забыли об архивах самого Хрущева. А в документах его архива этот врач назван!

Тут такая предыстория. По официальной версии, идея прочесть доклад с «разоблачением культа личности Сталина» на XX съезде КПСС возникла у Хрущева уже в ходе съезда. Секретари ЦК срочно написали текст доклада, но как бы мы ни относились к Хрущеву, однако Никита Сергеевич по своему уму намного превосходил всех этих Горбачевых, ельциных и Путиных, вместе взятых. Вместе с их спичрайтерами и имиджмейкерами. Поэтому Хрущев не стал тупо читать заготовленный ему текст, а переделал его сам. Поскольку с русским языком у него были проблемы, то он надиктовал своим секретарям правки к тексту доклада, те их внесли, и получился документ под названием «проект доклада». Но Хрущев отличался еще и тем, что, начиная читать свои доклады, почти сразу же от текста отвлекался и переходил на их вольный пересказ с различными добавлениями и рассуждениями в зависимости от настроения. Причем эти отклонения были таковы, что партноменклатура и советские дипломаты за голову хватались: Никите Сергеевичу ничего не стоило отвлечься от текста, строго выдержанного в дипломатических выражениях, и пообещать США показать вскорости «кузькину мать» во всех ее деталях. Вообще-то, когда Хрущев выступал, ни у кого не возникало сомнений, что говорит глава сверхдержавы. Правда, потом его выступления приходилось переделывать в пригодный для печати вид.

Поэтому совершенно не обязательно текст проекта доклада совпадал с тем текстом, который Хрущев огласил на съезде. А поскольку заседание съезда, на котором был зачитан этот доклад, было закрытым (секретным) и, кроме этого, прошло это заседание уже после официального окончания работы съезда, то стенограмма его не велась, и что именно сказал Хрущев делегатам, так и осталось неизвестным.

После выступления был написан окончательный текст доклада Хрущева, этот текст в виде брошюры и был распространен среди коммунистов внутри страны и за рубежом.

Так вот, в окончательном варианте Хрущев сам либо по подсказке сделал изменения в той части доклада, которая касалась «дела врачей». После этой его корректировки был сделан упор на доносчицу Тимашук, по вине которой якобы сумасшедший Сталин арестовал невинных врачей. И сегодня практически все историки пишут свои работы в духе именно этого последнего варианта клеветы Хрущева. Но, к нашему счастью, в архиве Хрущева по недосмотру сохранились и его добавления к докладу, а из них видно, какую именно клевету хотел запустить в общество Хрущев сначала. Вот этот вариант.

«Дело врачей. Это может быть не дело врачей, а дело Сталина, потому что никакого дела о врачах не было, кроме записки врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-то, а может быть, и по подсказыванию кое-кого (уточнить, она вроде была осведомителем органов МВД) написала письмо на имя Сталина. И вот по этому письму было создано дело врачей, арестовали крупнейших и честнейших людей, которые были по своей квалификации, по своему политическому мировоззрению советскими людьми, которые допускались до лечения самого Сталина, например, Смирнов лечил Сталина, а ведь известно, что самим Сталиным к нему допускались единицы. Я не буду вам перечислять всех врачей, это все известные академики, профессора, которые сейчас освобождены и занимают те же посты — лечат членов Правительства и членов Президиума ЦК, мы им оказываем полное доверие, и они с полным сознанием и добросовестностью исполняют свой служебный долг.

И вот достаточно было такого письма к Сталину, как Сталин сразу этому поверил. Ему следствие не нужно было, потому что человек с таким характером, с таким болезненным состоянием сам себя считал гением, сам себе навязал мысль, что он всеведающий, всезнающий и ему никакие следователи не нужны. Он сказал — и их арестовали. Он сказал — Смирнову надеть кандалы, такому-то надеть кандалы — так и будет. Здесь вот сидит делегат съезда Игнатьев, которому Сталин сказал: если не добьетесь признания у этих людей, то с вас будет голова снята. Он сам вызывал следователя, сам его инструктировал, сам ему указывал методы следствия, — а методы единственные — это бить. И вот был составлен протокол, который мы все читали. Сталин говорил: вот вы какие слепцы, котята, не видите врага; что будет без меня — погибнет страна, потому что вы не можете распознать врага»400.

Сталин, как видите, оказался прав — страна погибла. Однако справедливости ради скажем, что Сталин и сам не смог распознать врага — Хрущева. Но вернемся к теме.

А вот этот же эпизод доклада, но уже в правленом, окончательном виде.

«Следует также напомнить о «деле врачей-вредителей»! (Движение в зале.) Собственно, никакого «дела» не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть под влиянием кого-нибудь или по указанию (ведь она была негласным сотрудником органов госбезопасности), написала Сталину письмо, в котором заявляла, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения.

Достаточно было такого письма к Сталину, как он сразу сделал выводы, что в Советском Союзе имеются врачи-вредители, и дал указание — арестовать группу крупных специалистов советской медицины. Он сам давал указания, как вести следствие, как допрашивать арестованных. Он сказал: на академика Виноградова надеть кандалы, такого-то бить. Здесь присутствует делегат съезда, бывший министр госбезопасности т. Игнатьев. Сталин ему прямо заявил:

— Если не добьетесь признания врачей, то с вас будет снята голова. (Шум возмущения в зале.)

Сталин сам вызывал следователя, инструктировал его, указывал методы следствия, а методы были единственные — бить, бить и бить. Через некоторое время после ареста врачей мы, члены Политбюро, получили протоколы с признанием врачей. После рассылки этих протоколов Сталин говорил нам:

— Вы слепцы, котята, что же будет без меня — погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов.

Дело было поставлено так, что никто не имел возможности проверить факты, на основе которых велось следствие. Не было возможности проверить фаты путем контакта с людьми, которые давали эти признания.

Но мы чувствовали, что дело с арестом врачей — это нечистое дело. Многих из этих людей мы лично знали, они лечили нас. И когда после смерти Сталина мы посмотрели, как создавалось это «дело», то увидели, что оно от начала до конца ложное.

Это позорное «дело» было создано Сталиным, но он не успел его довести до конца (в своем понимании), и поэтому врачи остались живыми. Теперь все они реабилитированы, работают на тех же постах, что и раньше, лечат руководящих работников, включая и членов Правительства. Мы им оказываем полное доверие, и они добросовестно исполняют, как и раньше, свой служебный долг» 401 .

Как видите, соответствующий текст не только выправлен литературно, но и лечащий врач Сталина — Смирнов — заменен на академика Виноградова.

Заметьте, в проекте доклада Хрущев вспоминает о Тимашук экспромтом; ему как бы надо с чего-то начать рассказ о «деле врачей», он даже не знает, была ли она сотрудником МГБ, и тут же дает команду уточнить это. А в опубликованном варианте в отношении Тимашук сомнений уже нет: «…она была негласным сотрудником органов госбезопасности». (Кстати, Хрущеву этого вспоминать не стоило бы, поскольку это значит, что Тимашук была сотрудницей «сидящего в зале» Игнатьева и если клеветала, то клеветала по его заданию.)

Весь текст добавления к докладу корявый, и видно, что это застенографированная устная речь, сами секретари ЦК, писавшие доклад, о «деле врачей» едва вспомнили, весь эпизод о нем зачем-то дописал в доклад сам Хрущев. Зачем? Во всем докладе идут стоны о казненных — о Постышеве, Тухачевском, Кузнецове, Вознесенском и т. д. Зачем вспоминать о врачах — о тех, кто даже не осужден?

Остается одно: Хрущеву весь этот эпизод потребовался для одной цели — сообщить, что личный врач Сталина был арестован по приказу самого Сталина («Он сказал — Смирнову надеть кандалы»). А зачем это потребовалось Хрущеву? Арестовали гораздо более именитых врачей, которые тоже лечили Сталина, почему Хрущев вспомнил о человеке, чьи функции, скорее всего, заключались в регулярных обследованиях Сталина: замере давления крови, выслушивании сердца, легких и подвозе лекарств? (Поскольку, уверен, при любом недомогании к Сталину немедленно бежал весь Лечсанупр и Смирнов как врач отходил в сторону.)

И тут возникает вопрос, а когда был арестован Смирнов? Нам тут сильно помогает Костырченко, который, плача о евреях, старательно перечислил поименно всех арестованных Игнатьевым врачей Л СУК.

«В первой половине февраля руководство МГБ официально сформировало групповое «дело врачей», отобрав и включив в общее производство материалы следствия по 37 арестованным. Из них 28 были собственно врачами, а остальные — членами их семей, главным образом женами. Большинство составляли профессора-консультанты и другие специалисты, работавшие в системе ЛСУК. Это П.И. Егоров, В.Н. Виноградов, В.Х. Василенко, Б.Б. Коган, A.M. Гринштейн, А.Н. Федоров, В.Ф. Зеленин, А.А. Бусалов, Б.С. Преображенский, Н.А. Попова, Т.П. Майоров, С.Е. Карпай, Р.И. Рыжиков, Я.С Темкин, М.Н. Егоров (научный руководитель 2-й больницы ЛСУК), Б.А. Егоров (профессор-консультант центральной поликлиники ЛСУК), Г.А. Каджардузов, Т.С Жарковская. Остальные числились сотрудниками других медицинских учреждений, причем многие из них ранее работали в системе ЛСУК или в качестве штатных сотрудников, или приглашенных консультантов» 402 .

Как видите, в списке арестованных врачей Лечсанупра есть три Егорова, есть бывший лечащий врач Жданова Майоров, есть врач-кардиолог Карпай, но нет лечащего врача Сталина — Смирнова. И это за две недели до смерти Сталина и в окончательном списке подозреваемых.

Давайте прочтем список тех врачей, об освобождении которых сообщил Берия в своем коммюнике в «Правде».

«…На основании заключения следственной комиссии, специально выделенной Министерством внутренних дел СССР для проверки этого дела, арестованные ВОВСИ М.С, ВИНОГРАДОВ В.Н, КОГАН Б.Б., ЕГОРОВ ПИ, ФЕЛЬДМАН А.Н, ВАСИЛЕНКО В.Х., ГРИНШТЕЙН A.M., ЗЕЛЕНИН В.Ф., ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ Б.С, ПОПОВА НА., ЗАКУСОВ В.В., ШЕРЕШЕВСКИЙ НА., МАЙОРОВ Г.И. и другие привлеченные по этому делу полностью реабилитированы в предъявленных им обвинениях во вредительской, террористической и шпионской деятельности и, в соответствии со ст. 4 п. 3 Уголовно-процессуального Кодекса РСФСР, из-под стражи освобождены…» 403 . И в этом списке, как видите, Смирнова тоже нет. Бывший лечащий врач покойного Жданова — Майоров — есть, а врача Сталина — нет. Что же получается?

Получается, что до смерти Сталина и по «делу врачей» Смирнов не арестовывался вообще. Следовательно, это он по вызову Игнатьева приезжал на дачу Сталина вместе с ним и Хрущевым в ночь на 1 марта 1953 г. И, следовательно, Хрущев включил в доклад эпизод о «деле врачей» с единственной целью — отвести подозрения от Смирнова: уверить тех, кто не в курсе дела, что Смирнова, дескать, арестовали еще до смерти Сталина, поскольку арестовали по его приказу. А те, кто был в курсе дела, — две комиссии врачей (лечивших Сталина в последние дни его жизни и делавших вскрытие) во главе с министром здравоохранения Третьяковым и тогдашним начальником Лечсанупра Купериным, — отправились в 1954 г. в Воркуту забывать то, что Хрущев требовал забыть обязательно. Надо думать, забыть врачам надо было то, что лечащий врач Сталина присутствовал при смерти Сталина и что обстоятельства смерти Сталина и результаты вскрытия у врачей вызывали вопросы.

В том, что Смирнов арестовывался, сомнений нет, тут, понимаете, восстает логика: если бы против Смирнова не было подозрений и его никто не арестовывал, то зачем Хрущев о нем вспомнил? Он бы сразу вспомнил о Виноградове, а скорее всего не стал бы вообще вспоминать о деле, в котором подозреваемых выпустил Берия. Следовательно, Смирнова все же арестовали, но когда? После убийства Берии его уж точно не арестовывали, в списках арестованных до назначения Берии министром МВД Смирнова нет, в списках врачей, освобожденных Берией, его тоже нет. Остается одно — Смирнова арестовал Берия. Всех врачей по «делу врачей» отпустил, а его арестовал. И спустя три года Хрущев хочет представить дело так, как будто арест Смирнова, да, был, но на полтора месяца раньше и по приказу Сталина.

Но повторяю, Смирнов в обществе был малоизвестен, о нем и о его аресте знали вряд ли более сотни человек. Поэтому Хрущева убедили, либо он сам понял, что в окончательном варианте доклада о Смирнове лучше вообще не вспоминать, а все документы, связывающие Смирнова со Сталиным, из архивов убрать и уничтожить.

Вот теперь историки и гадают, то ли Сталин сам лечился, то ли его фельдшер какой-то лечил…

Но Берия арестовал не только Смирнова, и если об аресте Смирнова знали и помнили с сотню человек, то о втором аресте узнали сотни тысяч человек, да еще и профессионально памятливых — работников объединенного МВД.

 

Товарищи отравители

Давайте поставим себя на место Берии и попробуем взглянуть на смерть Жданова в принципе.

Обопремся в своих рассуждениях на образный пример. Вот, к примеру, вы узнали, что вашего соседа залечил до смерти участковый врач: у соседа был инфаркт миокарда, а олух врач заставлял его бегом подниматься по лестнице на седьмой этаж. Этот участковый врач лечит и вас, и вашу семью. Что вы будете делать?

Все, конечно, зависит от темперамента. Сангвиники побегут к главврачу поликлиники, требуя заменить им участкового врача, холерики — к прокурору, но мне кажется, что даже меланхолики примут меры, чтобы от этого участкового врача избавиться немедленно. Как доверить свою жизнь дураку?

Кстати, в «Заявлении МВД» по поводу освобождения 13 врачей Лечебно-санитарного управления Кремля написано: «…полностью реабилитированы в предъявленных им обвинениях во вредительской, террористической и шпионской деятельности…»ш И все! По поводу реабилитации в обвинении в преступной халатности ничего не сказано. Это характерный штрих, поскольку, во-первых, история процессов 1937 г. показывает, что суды очень часто обвинения прокуратуры и НКВД во вредительстве (факты-то были) переквалифицировали в обвинения в преступной халатности. Во-вторых, в этом «Заявлении МВД» проще и короче было бы написать «реабилитированы во всех предъявленных им обвинениях», но Берия по этому простому пути не пошел и дал исчерпывающий список обвинений, на которые реабилитация распространялась.

Итак, на месте Берии мы подумали бы вот о чем. Абакумов узнал, что профессора Егоров и Виноградов фактически залечили Жданова. Но ведь и сам Абакумов лечился у них, у них же лечилась его семья (вернее — семьи). Почему он не дал ход заявлению Тимашук, чтобы убрать дураков и заменить их на лучших врачей? Секретарь ЦК Кузнецов с семьей тоже лечился у этих же врачей. Почему и он не дал ход письму Тимашук, чтобы заменить их на более надежных? Версии тут могут быть разные, и мы часть из них рассмотрели выше. Тем не менее заслуживает внимания и такая версия — Абакумов и Кузнецов точно знали, что врачи в смерти Жданова не виноваты. Иными словами, они знали, что Жданов убит ядом скрытого действия и врачи не успели на него прореагировать.

В старом телесериале «ТАСС уполномочен заявить» даны реальные события. Если вы помните, то в этом фильме американского шпиона (его реальная фамилия — Огородник) заподозрила в шпионаже любовница. И он запросил у ЦРУ яд, который дал любовнице, и та скончалась от ураганного отека легких404.

Если похожий яд дали Жданову и этот яд за 3–4 дня вызвал у него инфаркт миокарда, то лечащие врачи просто не успели поставить ни диагноз «инфаркт», ни тем более диагноз «отравление». Тимашук ведь вызвали для снятия кардиограммы всего за два дня до смерти Жданова, а до этого все кардиограммы наличия инфаркта не подтверждали. То есть Жданову в ходе процедур могли ввести вместо лекарств яд, либо этот яд дали ему вместе с передачей навещавшие его в больнице «товарищи по партии» из группы Кузнецова, Вознесенского, Попкова и Абакумова.

Это версия, но согласитесь, что это версия, которая объясняет поведение всех действующих лиц. И согласитесь, что если эта версия пришла нам в голову, то почему она не могла быть проверена Берией?

Но прежде всего надо ответить себе на вопрос, а были ли мотивы у Кузнецова и Абакумова для убийства Жданова? Да, такие мотивы могли быть.

Главный мотив — исключая Сталина, Жданов был, судя по всему, единственным идеологом партии за все послевоенное время. Считать идеологом Суслова и уже неоднократно поминавшегося Яковлева просто глупо — эти Животные «устроились» на месте секретаря ЦК КПСС по идеологии, а их коммунистическое влияние на общество было нулевым. Они писали какие-то наукообразные книги, которые издавались десятками миллионов экземпляров, торговля их закупала, но из магазинов эти идеологические произведения поступали сразу в макулатуру — заставить обычного человека читать эту белиберду можно было только угрозой смерти. На фоне глухой серости этих «идеологов» даже Хрущев выглядит приличным идеологом: по крайней мере он, побывав на выставке художников-абстракционистов, сумел кратко, емко и точно охарактеризовать идейно-художественное качество авторов картин: «Пидарасы!» Но, согласитесь, от идеолога все же требуется иметь несколько больший запас слов.

А Жданов без проблем участвовал в любых дискуссиях, будь то вопросы художественных произведений или вопросы музыки405. Выше я уже приводил в воспоминаниях Рыбина утверждение, что Жданов в последние годы своей жизни был основным собеседником Сталина, а в партии он был первым лицом: все совместные документы в государстве Сталин подписывал от имени Совета Министров СССР, а Жданов — от имени партии. Мы видим, что Сталин вопрос об устранении партии от власти и оставление ей функций подбора кадров и пропаганды поставил на XIX съезде партии только в 1952 г. Но ведь проблема была не только в самой постановке этого вопроса, айв том, кто конкретно реорганизует партию в орган пропаганды коммунистических идей. Если нет таких людей (пропагандистов) или хотя бы ядра для их сбора, то что толку от самой постановки вопроса о реорганизации партии? И кто знает, если бы Жданов был жив, то Сталин, возможно, провел бы XIX съезд ВКП(б) не в 1952 г., а в 1949 г.

Но теперь встаньте на позиции партноменклатуры. Если Жданов превратит ВКП(б) в орган пропаганды, то что в этом органе должны будут делать «рукастые большевики», которые привыкли, чтобы доклады им писали помощники? Для них реорганизация партии — это политическая смерть и медленное угасание на пенсии. А смерть Жданова реорганизацию оттягивала, а там, глядишь, и Сталин умрет.

Таким образом, в убийстве Жданова партноменклатура была очень и очень заинтересована.

Но это не единственный мотив. Спустя несколько месяцев после смерти Жданова ЦК ВКП(б) начал расследовать «ленинградское дело», по которому основным обвиняемым стал Кузнецов. Характерно в этом деле то, что следствие по нему начали партийные органы, а МГБ во главе с Абакумовым «ничего не видело». Почему бы нам не предположить, что первые факты о заговоре «ленинградцев» поступили к Жданову и он начал активно интересоваться подробностями? Почему не предположить, что «ленинградцы» почувствовали для себя угрозу со стороны Жданова и ликвидировали его? Заметим, что «ленинградское дело» было самым первым делом, по которому Хрущев провел «реабилитацию» — в 1954 г. объявил всех «ленинградцев» невиновными, скрыв то, в чем их обвиняли.

Итак, мотивы убить Жданова у партноменклатуры были, теперь ей осталось найти яд. Нужные яды в СССР тоже были, но достать их было очень непросто. Интересно, что эта тема, которая, казалось бы, является наиболее выигрышной с точки зрения антисоветской пропаганды, на самом деле если и не замалчивается «демократами» полностью, то и не развивается ими: сказывается то, что всякого упоминания о ядах очень боялся Хрущев. Для меня, к примеру, пока единственным источником по применению ядов в СССР являются воспоминания П. Судоплатова. К ним же, к сожалению, приходится относиться с осторожностью. Жена у Судоплатова была еврейкой, следовательно, и дети его евреи, и в своих воспоминаниях Судоплатов уж очень хочет понравиться евреям. По крайней мере, видно, как от издания к изданию воспоминания Судоплатова усекались и правились в плане их соответствия «исторической линии» нынешнего режима. Тем не менее в них остается и много интересного.

Как он пишет, в составе МГБ была токсикологическая лаборатория («Лаборатория-Х»), в которой создавались яды скрытого действия, и возглавлявший эту лабораторию профессор Майрановский чаще всего и был палачом, приводившим в исполнение приговоры при помощи своих ядов406. Кем и как выносились эти приговоры — неизвестно. Известно только, что выносились они на самом высоком уровне, тщательно документировались, а приказ палачу поступал не от МГБ, а от первых руководителей страны или республик. В каких случаях использовались эти яды, хорошо видно на таком примере.

На Западной Украине шла фактическая война с организацией украинских националистов, причем по потерям она в несколько раз превосходила Афганскую войну. Важной составной частью идеологии ОУН была униатская церковь Западной Украины, подчинявшаяся Ватикану. После Отечественной войны, в которой униатские священнослужители скомпрометировали себя сотрудничеством с фашистами, большой вес в униатской церкви получили сторонники объединения с Русской православной церковью. В 1946 г. архиепископ Гавриил Костельник собрал конгрегацию униатских священнослужителей, проголосовавших за объединение с православной церковью. Ватикан не стал вступать с этой конгрегацией в дискуссии, он просто послал боевика ОУН, и архиепископ Костельник был убит на ступенях львовского собора. Власть в униатской церкви снова перешла к Ватикану и его представителю на Западной Украине ужгородскому архиепископу Ромже.

Надо сказать, что СССР, начиная с Ленина407, своим врагам платил той же монетой. Скажем, чеченцы уж много веков берут заложников и торгуют ими за выкуп. Тем не менее в 1944 г., когда всех чеченцев выселили из Чечни, ни одному из них и в голову не пришло брать заложников или устраивать теракты — знали, что от Сталина они получат на копейку пятаков немерено.

Поэтому и архиепископ Ромжа недолго тешил Ватикан. В Ужгород выехал палач — Майрановский. В Киеве к нему в вагон пришел Хрущев и от имени Советской власти на Украине дал приказ на казнь Ромжи. В Ужгороде Майрановский передал ампулу с ядом медсестре местной больницы — агенту МГБ, — она сделал лечившемуся в этой больнице Ромже укол, и тот умер, так сказать, «от естественных причин».

Судоплатов также уверен, что и шведского авантюриста Валленберга казнили тоже при помощи яда «Лаборатории-X». Интересно, что начальник медицинской службы внутренней тюрьмы МГБ Смольцов в своем рапорте написал, что Валленберг неожиданно скончался в своей камере вечером 17 июля 1947 г. Причина смерти — инфаркт. Как и у Жданова.

Судоплатов неоднократно подчеркивает, что Хрущев почему-то очень боялся любой связи своего имени с ядами «Лаборатории-Х», хотя, казалось бы, это не он принимал решения о казни таким образом — он всего лишь передавал приказ палачу. Такой вот характерный момент. Когда профессор Майрановский вышел из тюрьмы (о чем ниже), то он напросился на прием к Хрущеву, и тот его принял, что само по себе удивительно. (Ведь сына Сталина в аналогичном случае он отказался принять, хотя тот, не имея работы, очень хотел с ним встретиться.) Но на приеме Майрановский, видимо, сказал Хрущеву не то, что надо. Судоплатов полагает, что он напомнил ему о казни архиепископа Ромжи. В результате Майрановского через два дня арестовал КГБ и его выслали из Москвы в Махачкалу, где и он умер с диагнозом, очень похожим на тот, который был бы после применения к нему его собственного яда.

Таким образом, нужные яды в СССР были, но, повторяю, была проблема того, как их из «Лаборатории-Х» достать. Ведь это было учреждение с чрезвычайно ограниченным доступом. Судоплатов почему-то утверждает, что даже Берия до своего возвращения в МВД не мог знать об этой лаборатории. Сам Судоплатов, к примеру, руководил казнью Ромжи в Ужгороде, т. е. непосредственно был связан с боевыми операциями (так они официально назывались) по применению ядов, тем не менее он пишет: «Вся работа лаборатории, привлечение ее сотрудников к операциям спецслужб, а также доступ в лабораторию, строго ограниченный даже для руководящего состава НКВД — МГБ, регламентировались Положением, утвержденным правительством, и приказами по НКВД — МГБ. Ни я, ни мой заместитель Эйтингон не имели допуска в «Лабораторию-X» и спецкамеру»408.

Для партноменклатуры связь непосредственно с Майрановским была смерти подобна, поскольку немедленно наводила на вопрос, а зачем это тебе потребовался яд? Абакумов не был исключением — он был для «Лаборатории-Х» очень большим начальником, его появление там было явлением чрезвычайным, и любое проявление им интереса к ядам не осталось бы незамеченным. Кроме того, чтобы получить в свое распоряжение вещество, находящееся на очень строгом учете, его нужно сначала списать, т. е. составить липовый отчет на его расходование, порчу и т. д. Реально похитить яд мог только тот, кто занимался документацией этой лаборатории, и даже сам Майрановский без этого человека ничего не смог бы похитить. Интересен вопрос, а кто был тем человеком, кто вел всю документацию по «Лаборатории-Х», кто ревизовал ее и контролировал?

Есть такой человек. Это СИ. Огольцов, сделавший во время войны карьеру в Ленинграде при А. Кузнецове, генерал-лейтенант, первый заместитель министра госбезопасности при министре Абакумове, а потом и при Игнатьеве. Именно он лично руководил и «Лабораторией-Х», и спецоперациями с применением ядов, именно он вел всю отчетную документацию по ядам. Судоплатов пишет:

«Отчеты о ликвидациях нежелательных правительству лиц в 1946–1951 гг. составлялись Огольцовым как старшим должностным лицом, выезжавшим на место их проведения, и министром госбезопасности Украины Савченко. Они хранились в специальном запечатанном пакете. После каждой операции печать вскрывали, добавляли новый отчет, написанный от руки, и вновь запечатывали пакет. На пакете стоял штамп: «Без разрешения министра не вскрывать. Огольцов»409.

Все знают, что Берия, возглавив объединенные МВД-МГБ, провел большую работу по пересмотру дел работников МВД и очень многих освободил из-под стражи. Вопрос: неужели он их только освобождал и никого не арестовал? Арестовал. Догадайтесь с трех раз — кого? Правильно — Огольцова. А теперь догадайтесь, кого Хрущев первым выпустил, как только Берия был убит? Правильно — Огольцова.

Именно Огольцов имел доступ к ядам на момент смерти Жданова, а когда Рюмин арестовал Майрановского, как еврея и участника сионистского заговора в МГБ, Огольцов был переведен Игнатьевым из Москвы на должность министра МГБ Узбекистана. Но после увольнения Рюмина Огольцов вновь вернулся в МГБ СССР на должность первого заместителя министра. Так что он имел доступ к ядам и на момент смерти Сталина.

Интересно, что, хотя следствие по делу арестованных за связь с сионистами вместе с Абакумовым работников МГБ велось до 1953 г. и никого из них за это время не судили, дело Майрановского срочно было выведено Игнатьевым в отдельное производство, и после увольнения Рюмина Особое совещание при МВД быстро назначило Майрановскому 10 лет и отправило во Владимирскую тюрьму. Игнатьев упорно не хотел рассматривать версии об убийстве руководителей СССР при помощи ядов.

А Берия, как вы видите по результатам произведенных им арестов-освобождений, не собирался заниматься делом «врачей-вредителей», выдуманным Игнатьевым вместе с партаппаратом, Берия выпустил врачей и сразу арестовал того, кто имел доступ к ядам скрытого действия, и того, кто мог их Сталину дать: Огольцова и Смирнова. Исходя из библейской истины «по делам его суди его», у историков с началом «гласности» должен был возникнуть естественный вопрос: за что он их арестовал? Вот именно потому, что этот вопрос у них возникает, фальсификаторы Яковлева снова засели за работу, и нам снова предстоит рассматривать их изделия.

 

Михоэлс

Соломон Михоэлс был, судя по всему, евреем советского толка, как и И. Эренбург, чья антисионистская статья в свое время сильно возмутила Голду Меир. По профессии Михоэлс был актером, а на общественном поприще занимал должность председателя Еврейского антифашистского комитета. В январе 1948 г. он поехал в Минск выбирать среди спектаклей тамошних театров пьесу для награждения ее Сталинской премией, поскольку Михоэлс был еще и членом комитета по присуждению этих премий. Вместе с ним поехал и уроженец Минска еврей Голубов-Потапов, который окончил в Минске институт железнодорожного транспорта, а работал, разумеется, в Москве театральным критиком. Видимо, по его инициативе они с Михоэлсом пошли вечером на какой-то праздник к местным евреям. По дороге их сбил грузовой автомобиль, и оба погибли. Для расследования этого дорожно-транспортного происшествия из Москвы прибыла следственная бригада. Было выяснено, что Михоэлс и Голубов были сбиты машиной, которую накануне угнали и которую со следами наезда нашли брошенной под Минском. Поскольку убийц найти не удалось, то до самой перестройки в ходу была версия, что Михоэлса убили националисты, т. е. сионисты. Эта версия действительно наиболее убедительна, поскольку для сионистов, безусловно, было очень важно захватить власть в Еврейском антифашистском комитете, который после смерти Михоэлса, по сути, начал представлять сионизированных и расистски настроенных евреев СССР.

На процессе по «делу Еврейского антифашистского комитета» подсудимый Зускин сообщил, что осенью 1947 г. Михоэлс ему показал присланную Михоэлсу анонимную угрозу: «Жидовская образина, ты больно высоко взлетел, как бы головка не слетела» 411. Поскольку Михоэлс «высоко взлетел» на должность председателя ЕАК, то причиной угрозы могло быть только недовольство сионистов и еврейских расистов его деятельностью на этом поприще. Само собой, что если бы Михоэлсом были недовольны советские евреи, то они не стали бы угрожать, а обратились бы в ЦК. Угрожать могли только те, кто в ЦК обратиться не мог: либо еврейские расисты, либо сионисты. То есть версия покушения на Михоэлса националистов еврейского толка весьма обоснованна.

Но мне эта версия не нравится вот по каким причинам. Я никогда не встречал упоминания, чтобы где-либо и кто-либо в мире планировал теракт при помощи наезда грузовым автомобилем на улице города. Ведь грузовик маломаневренный, у него большая инерция, и при резких поворотах руля его будет сильно заносить, он скорее перевернется или разобьется сам, нежели сумеет наехать на уворачивающегося человека. Кроме того, после войны прошло всего 1,5 года, Минск был разрушен и не освещен. (В те годы власти советских городов часто запрещали завешивать окна жилых домов шторами и закрывать их ставнями: свет из окон должен был хоть как-то освещать улицы.) В таких условиях просто не увидишь из машины прохожего. Думаю, меня поймут те, кто ездил ночью по неосвещенным дорогам.

Полагаю, что дело обстояло так. Была зима, и, следовательно, было очень скользко. Машину угнали уголовники с целью перевозки каких-то краденых грузов, и угонщики сбили Михоэлса и Голубова случайно — поздно их увидев и не справившись с управлением автомобиля на обледенелой дороге.

Но это присказка. А в ходе перестройки началась крупномасштабная фальсификация этого дела, причем масштабы фальсификации изумляют. Сначала за дело взялись детективщики братья Вайнеры. В 1990 г. вышел их еврейско-расист-ский роман «Петля и камень в зеленой траве», в котором главный герой романа «расследует убийство» Михоэлса. Причем братья Вайнеры предваряют роман авторским вступлением, датированным 1989 г., в котором уверяют читателя, что они написали «правду, одну только правду, ничего кроме правды»412 . Из этой их «правды» следует, что Михоэлса убили злодеи из МГБ по приказу Сталина. И все бы ничего, но братишки само убийство описали так тупо и глупо, что невольно возникает вопрос: у кого же они воровали сюжеты для своих предыдущих детективных романов? По братьям Вайнерам, коварное МГБ задумало устранить Михоэлса именно в Минске и только при помощи грузовика американского производства «Студебеккер». Михоэлса должны были посадить в стоящую легковую автомашину, а «студер» должен был разогнаться и ударить ее в зад. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к технике, понимают, что при таком ударе «студер» смял бы запасное колесо и багажник, начал бы толкать легковушку впереди себя, причем пассажир бы отделался легким испугом, но Вайнерам ведь этого не объяснишь. По Вайнерам, однако, умный Михоэлс заподозрил неладное, отказался от поездки в легковой машине и пошел на пьянку пешком. Не тут-то было! «Студебеккер» его с Голубовым догнал, с автомобиля соскочили два молодца с ломами, завернутыми в войлок, они вдребезги разнесли убегающим жертвам головы и бросили их под «Студебеккер», чтобы и тот мог по бедным жертвам покататься. И все эти милые забавы происходят в центре столицы Белоруссии.

Когда мой товарищ-еврей убедил меня прочесть эту галиматью, то я долго ждал, что на «Вайнеров в зелени» прореагирует тогдашнее КГБ. Ведь Вайнеров даже не требовалось опровергать, их надо было просто высмеять. Но КГБ СССР глухо молчал, и, как думаю теперь, он и проплачивал Вайнерам написание этого пасквиля. В своих воспоминаниях тогдашний председатель КГБ Крючков утверждает, что он якобы предупреждал Горбачева, что «идеолог» КПСС А. Яковлев является агентом влияния США и действует по заданию ЦРУ413. Верить в это предупреждение не приходится, сегодня уже появились данные, что КГБ СССР под руководством Крючкова был передовым отрядом предателей СССР, бросившимся на его разграбление414.

Где-то году в 1994-м, когда я собирал материалы для книги «Катынский детектив», то долго не мог найти текстов фальшивок по Катынскому делу, о которых тогда кричали все газеты, но которые нигде не публиковались. Мне помог уже изгнанный со своего поста бывший главный редактор «Военно-исторического журнала» В. Филатов. А когда я увидел, что «документы» по этому делу явно сфальсифицированы, то Виктор Иванович дал мне домашний телефон Крючкова и предложил поговорить с ним. Но разговор не получился: Крючков откровенно уклонился от разговора о Катынском деле, отговариваясь тем, что оно имеет «политическое значение». Это козе понятно, но какую политику тогда делал сам Крючков, если спокойно смотрел, как клевещут на его Родину, за «защиту» которой он всю жизнь не стеснялся брать большие деньги и привилегии?

Сейчас, по прошествии многих лет, я уверен, что вся масса фальшивок, имеющих отношение к КГБ, появилась с помощью тамошних «профессионалов». И то, что эти фальшивки в большей своей части остаются тупыми, говорит только о профессионализме «аналитиков» КГБ.

Но вернемся к фальшивкам об «убийстве» Михоэлса. Братья Вайнеры только подготовили почву, а основная масса «документов» по этому делу выплеснулась позже, причем их так много, что в целом они действительно могут составить «дело», т. е. заполнить собою целую папку. На фальсификацию «убийства Михоэлса», судя по всему, средств не жалели.

В очередном гнусном пасквиле на эту тему «Убийство Михоэлса» В. Левашова «документы» цитируются во множестве: от «показаний убийц» до «Указа Президиума Верховного Совета СССР» о награждении этих «убийц».

«Публикации не подлежит.

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О награждении орденами генералов и офицеров Министерства государственной безопасности СССР.

За успешное выполнение специального задания Правительства наградить:

ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

Генерал-лейтенанта ПАНАВА Лаврентия Фомича.

ОРДЕНОМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ I СТЕПЕНИ

1. Старшего лейтенанта КРУГЛОВА Бориса Алексеевича

2. Полковника ЛЕБЕДЕВА Василия Евгеньевича

3. Полковника ШУБНЯКОВА Федора Григорьевича

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР Н. ШВЕРНИК

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР А. ГОРКИН» 415.

Во-первых. А почему этот указ «публикации не подлежит»! Что в нем такого секретного? Да то, что если историки бросятся его искать там, где ему надлежит быть — в «Известиях», то не найдут, как и Указа о лишении Тимашук ордена Ленина. У них возникнет вопрос — а был ли мальчик? — и надписью «публикации не подлежит» этот вопрос снимается.

Во-вторых. Фальсификаторы то ли сдуру, то ли специально наградили «за успешное выполнение специального задания» мнимых убийц Михоэлса орденом Отечественной войны I степени. Получалось, что Президиум ВС перечеркнул ради Михоэлса свой собственный Указ от 20 мая 1942 г., которым он учредил этот орден исключительно «для награждения отличившихся в боях за Советскую Родину в Отечественной войне против немецких захватчиков» 416. Орденом Отечественной войны во множестве награждали, конечно, и после войны, но только участников войны и только за заслуги в той войне. Ни за какие «специальные задания» после капитуляции Японии их наградить не могли. Приходится хвалить фальсификаторов за то, что они не догадались в дополнение к ордену Отечественной войны еще и присвоить «убийцам» звание «Мать-героиня». С них сталось бы.

Поэтому нет смысла разбирать пасквиль В. Левашова, нам более ценно исследовать «документ», представленный в сборнике Яковлева. Это еще одна «записка» Берии в Президиум ЦК, и мне придется дать ее полностью.

№ 20/Б 2 апреля 1953 г. Совершенно секретно

т. МАЛЕНКОВУ Г.М.

В ходе проверки материалов следствия по так называемому «делу о врачах-вредителях», арестованных быв. Министерством государственной безопасности СССР, было установлено, что ряду видных деятелей советской медицины, по национальности евреям, в качестве одного из главных обвинений инкриминировалась связь с известным общественным деятелем — народным артистом СССР МИХОЭЛСОМ. В этих материалах МИХОЭЛС изображался как руководитель антисоветского еврейского националистического центра, якобы проводившего подрывную работу против Советского Союза по указаниям из США.

Версия о террористической и шпионской работе арестованных врачей ВОВСИМ.С, КОГАНА Б.Б. и ГРИНШТЕЙНА A.M. «основывалась» на том, что они были знакомы, а ВОВСИ состоял в родственной связи с МИХОЭЛСОМ.

Следует отметить, что факт знакомства с МИХОЭЛСОМ был также использован фальсификаторами из быв. МГБ СССР для провокационного измышления обвинения в антисоветской националистической деятельности П.С. ЖЕМЧУЖИНОЙ, которая на основании этих ложных данных была арестована и осуждена Особым Совещанием МГБ СССР к ссылке.

В связи с этими обстоятельствами Министерством внутренних дел СССР были подвергнуты проверке имеющиеся в быв. МГБ СССР материалы о МИХОЭЛС.Е.

В результате проверки установлено, что МИХОЭЛС на протяжении ряда лет находился под постоянным агентурным наблюдением органов государственной безопасности и, наряду с положительной и правильной критикой отдельных недостатков в различных отраслях государственного строительства СССР, иногда высказывал некоторое недовольство по отдельным вопросам, связанным главным образом с положением евреев в Советском Союзе.

Следует подчеркнуть, что органы государственной безопасности не располагали какими-либо данными о практической антисоветской и тем более шпионской, террористической или какой-либо иной подрывной работе МИХОЭЛСА против Советского Союза.

Необходимо также отметить, что в 1943 году МИХОЭЛС, будучи председателем еврейского антифашистского комитета СССР, выезжал, как известно, в США, Канаду, Мексику и Англию и его выступления там носили патриотический характер.

В процессе проверки материалов на МИХОЭЛСА выяснилось, что в феврале 1948 года в гор. Минске бывшим заместителем Министра госбезопасности СССР ОГОЛЬЦОВЫМ, совместно с бывшим Министром госбезопасности Белорусской ССР ЦАНАВА, по поручению бывшего Министра государственной безопасности АБАКУМОВА, была проведена незаконная операция по физической ликвидации МИХОЭЛСА.

В связи с этим Министерством внутренних дел СССР был допрошен АБАКУМОВ и получены объяснения ОГОЛЬЦОВА и ЦАНАВА. Об обстоятельствах проведения этой преступной операции АБАКУМОВ показал:

«Насколько я помню, в 1948 году глава Советского правительства И.В. Сталин дал мне срочное задание — быстро организовать работниками МГБ СССР ликвидацию МИХОЭЛСА, поручив это специальным лицам.

Тогда было известно, что МИХОЭЛС, а вместе с ним и его друг, фамилию которого не помню, прибыли в Минск. Когда об этом было доложено И.В. Сталину, он сразу же дал указание именно в Минске и провести ликвидацию МИХОЭЛСА под видом несчастного случая, т. е. чтобы МИХОЭЛС и его спутник погибли, попав под автомашину.

В этом же разговоре перебирались руководящие работники МГБ СССР, которым можно было бы поручить проведение указанной операции. Было сказано — возложить проведение операции на ОтЛЬЦОВА, ЦАНАВА и ШУБНЯКОВА.

После этого ОГОЛЬЦОВ и ШУБНЯКОВ вместе с группой подготовленных ими для данной операции работников выехали в Минск, где совместно с ЦАНАВА и провели ликвидацию МИХОЭЛСА.

Когда МИХОЭЛС был ликвидирован и об этом было доложено И.В. Сталину, он высоко оценил это мероприятие и велел наградить орденами, что и было сделано».

ОГОЛЬЦОВ, касаясь обстоятельств ликвидации МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, показал:

«Поскольку уверенности в благополучном исходе операции во время «автомобильной катастрофы» у нас не было, да и это могло привести к жертвам наших сотрудников, мы остановились на варианте — провести ликвидацию МИХОЭЛСА путем наезда на него грузовой машины на малолюдной улице. Но этот вариант, хотя был и лучше первого, но он также не гарантировал успех операции наверняка. Поэтому было решено МИХОЭЛСА через агентуру пригласить в ночное время в гости к каким-либо знакомым, подать ему машину к гостинице, где он проживал, привезти его на территорию загородной дачи ЦАНАВА Л.Ф., где и ликвидировать, а потом труп вывезти на малолюдную (глухую) улицу города, положить на дороге, ведущей к гостинице, и произвести наезд грузовой машиной. Этим самым создавалась правдоподобная картина несчастного случая наезда автомашины на возвращавшихся с гулянки людей, тем паче подобные случаи в Минске в то время были очень часты. Так было и сделано».

ЦАНАВА, подтверждая объяснения ОГОЛЬЦОВА об обстоятельствах убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА, заявил:

«…Зимой 1948 года, в бытность мою Министром госбезопасности Белорусской ССР, по ВЧ позвонил мне АБАКУМОВ и спросил, имеются ли у нас возможности для выполнения одного важного задания И.В. Сталина. Я ответил ему, что будет сделано.

Вечером он мне позвонил и передал, что для выполнения одного важного решения Правительства и личного указания И.В. Сталина в Минск выезжает ОГОЛЬЦОВ с группой работников МГБ СССР, а мне надлежит оказать ему содействие.

…При приезде ОГОЛЬЦОВ сказал нам, что по решению Правительства и личному указанию И.В. Сталина должен быть ликвидирован МИХОЭЛС, который через день или два приезжает в Минск по делам службы… Убийство МИХОЭЛСА было осуществлено в точном соответствии с этим планом… Примерно в 10 часов вечера МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА завезли во двор дачи (речь идет о даче ЦАНАВА на окраине Минска). Они немедленно

с машины были сняты и раздавлены грузовой автомашиной. Примерно в 12 часов ночи, когда по городу Минску движение публики сокращается, трупы МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА были погружены на грузовую машину, отвезены и брошены на одной из глухих улиц города. Утром они были обнаружены рабочими, которые об этом сообщили в милицию».

Таким образом, произведенным Министерством внутренних дел СССР расследованием установлено, что в феврале 1948 года ОГОЛЬЦОВЫМ и ПАНАВА, совместно с группой оперативных работников МГБ — технических исполнителей, под руководством АБАКУМОВА, была проведена преступная операция по зверскому убийству МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА.

Учитывая, что убийство МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА является вопиющим нарушением прав советского гражданина, охраняемых Конституцией СССР, а также в целях повышения ответственности оперативного состава органов МВД за неуклонное соблюдение советских законов, Министерство внутренних дел СССР считает необходимым:

а) арестовать и привлечь к уголовной ответственности бывшего заместителя Министра государственной безопасности СССР ОГОЛЬЦОВА СИ. и бывшего Министра государственной безопасности Белорусской ССР ПАНАВА Л.Ф.;

б) Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями участников убийства МИХОЭЛСА и ГОЛУБОВА — отменить.

Л.Берия» 4 17 .

Предположим, что дело обстояло именно так, как сказано в записке, и зададим себе вопрос: за что арестованы Огольцов и Цанава? Они что, должны были сами провести следствие, убедиться, что Михоэлс очень хороший человек, и отказаться выполнять законный приказ Абакумова и Сталина? Ведь в «записке Берии» ни слова не говорится о том, что Абакумов, Огольцов и Цанава нарушили хоть какой-либо закон. Какой статьей Уголовного кодекса предусмотрено преступление, за которое они арестованы? Будьте уверены, в подлинной записке Берии по поводу ареста кого-либо это было бы указано обязательно.

Записка написана вроде по поводу ареста работников МГБ, а в ней вся преамбула посвящена расхваливанию Михоэлса и доказательству того, что он не виноват, хотя Президиуму по этому поводу ничего не предлагается. Берия не страдал шизофренией, у него не было раздвоения сознания. В тех подлинных записках Берии, что я встречал, все всегда логично, а в этой фальшивке «в огороде бузина, а в Клеве дядька».

Но еще большим шизофреником выглядит Сталин. За что он приказал убить Михоэлса? Ведь в результате многолетнего наблюдения органы «не располагали данными» о совершении им каких-либо преступлений, следовательно, не располагал этими данными и Сталин. Возможно, он и не знал, как этот Михоэлс выглядит. Что, Сталину делать больше нечего? Методом исключения из «записки Берии» следует, что Михоэлса убили за связь с врачами-убийцами, за то, что, как писала «Правда» в 1953 г., он передавал врачам-евреям директиву из США «об истреблении руководящих кадров СССР». Получается, что в начале 1948 г. Сталин дал приказ убить за это Михоэлса, а врачей оставил истреблять «руководящие кадры СССР» еще 5 лет? То есть и в начале 90-х фальсификаторы все еще не могли придумать хотя бы какого-нибудь мотива для убийства Михоэлса не сионистами, а Сталиным.

Совершеннейшим бредом выглядит «спецоперация по ликвидации Михоэлса». Гибель представителя Москвы не могла не вызвать в Минске переполоха. Уж если проводить следствие выехала бригада из Москвы, то, значит, на месте обнаружения тел немедленно были все высшие местные партийные, государственные, прокурорские и милицейские чины Белоруссии и Минска. И что они увидели? Что на снегу под трупами нет ни капли крови? Ведь вся кровь вытекла и замерзла на даче Цанавы и в кузове грузовика, пока 4 часа ждали 12 часов ночи. И какой же это идиот решит, что их в этом месте переехала машина?

Узнать, где они убиты, для местных прокуратуры и милиции тоже не составляло труда. Фальсификаторы дали такое развитие событий. Михоэлс в день смерти принимал гостей в своем номере в гостинице. У В. Левашова можно прочесть такие «свидетельские показания»: «Около 16 часов я зашел к нему в номер. В просторной гостиной его «люкса» за большим обеденным столом, сервированным кофе, спиртными напитками и легкой закуской, было человек десять ведущих белорусских артистов, деятелей ВТО и режиссеров, преимущественно евреев». В 18 часов Михоэлс решил продолжить гулянку на еврейской свадьбе. «Мы спустились проводить Михоэлса и Голубова до выхода из гостиницы»418, — продолжает свидетель. Здесь они сели в машину упомянутого в «записке Берии» Шубнякова и поехали «на дачу Цанавы». Таким образом, минимум 10 свидетелей видели машину, водителя и Шубнякова. Плюс на свадьбе свидетели показали бы, что никакой Михоэлс к ним не приезжал. При таком количестве свидетелей много ли надо было бы времени минской милиции, чтобы разыскать машину, увезшую Михоэлса и убийц?

Сцену убийства Михоэлса и Голубова на «даче Цанавы» тоже невозможно читать без удивления. Шубняков якобы показал 18 марта 1953 г., как это было (агентом МГБ в этих показаниях был назван погибший Голубов).

«1. После того как я доложил т. Огольцову, что Михоэлс и агент доставлены на дачу, он сообщил об этом по ВЧ Абакумову, который предложил приступить к ликвидации Михоэлса и агента — невольного и опасного свидетеля смерти Михоэлса.

2. С тем чтобы создать впечатление, что Михоэлс и агент попали под автомашину в пьяном виде, их заставили выпить по стакану водки. Затем они по одному (вначале агент, а затем Михоэлс) были умерщвлены — раздавлены грузовой автомашиной.

2. Убедившись, что Михоэлс и агент мертвы, наша группа вывезла их тела в город и выбросила их на дорогу одной из улиц, расположенных недалеко от гостиницы. Причем их трупы были расположены так, что создавалось впечатление, что Михоэлс и агент были сбиты автомашиной, которая переехала их передними и задними скатами»419.

Ну как можно было двух человек, да еще выпивших, т. е. храбрых, запихнуть под «передние и задние скаты» грузовика, разъезжающего по даче?! Ведь они бы уворачивались от колес, и «Студебеккер» скорее раздавил бы Шубнякова. Я ничего придумать не смог, кроме того, что Шубняков, наверное, связал Михоэлса и Голубова, привязал их на середину длинной веревки, которую с двух сторон растягивали убийцы, и так врастяжку придали им положение на дорожке дачи, при котором грузовик наконец смог колесами попасть на бедные жертвы. И это на радость всем соседям по даче Цанавы (телевидения еще не было), которые, конечно, собрались посмотреть на это шоу. Спецоперация!

Кстати, настоящий Берия обязательно указал бы место, где происходило убийство, поскольку это то, что при описании преступления всегда указывается абсолютно точно. А здесь во всех «документах» фигурирует «дача Цанавы» без указания поселка, где эта дача находилась, расстояния от Минска и т. д. Получается, что если мы возьмем карту Белоруссии, то рядом с кружочком, возле которого написано «Минск», мы найдем и кружочек с надписью «Дача Цанавы».

Должен сказать, что, читая фальшивки, я часто прихожу к подозрению, а не заложен ли в них идиотизм специально? Ведь Горбачев или Яковлев сами фальшивок не стряпали — у них ума бы не хватило. Они поручали писать их тексты какому-либо «аналитику» КГБ, которого другие «чекисты» обеспечивали фальшивыми бланками, печатями, специалистами по подделке почерков.

В КГБ, кстати, специалистов по подделке почерков было достаточно: они нужны были для обеспечения работы разведчиков-нелегалов. Когда те уезжали на несколько лет за границу, то их семьи в СССР об этом не знали и связь с ними была запрещена. Для семей выдумывалась легенда, что нелегал, дескать, работает за границей в каком-либо нашем посольстве. Но ведь родственники ему пишут письма и на эти письма надо было отвечать, чтобы не вызвать у близких разведчика тревогу. Вот и были в КГБ спецы, которые через 20 минут изучения образца почерка могли этим почерком писать любые тексты. Они с семьями разведчиков-нелегалов и переписывались.

Так вот мне кажется, что «аналитик», который сочинял тексты фальшивок, хотя и любил доллары, но где-то в глубине души был патриотом, и ему это занятие не нравилось. И он включал в фальшивки очевидные идиотства, зная, что так называемые «демократы», как правило, чрезвычайно малообразованны и глупы, поэтому распознать идиотство в текстах не смогут и выпустят их в свет.

Это подозрение основано на таких «проколах» в фальшивках, которым нет объяснения. Скажем, ну зачем надо было в фальшивый «Указ о награждении» вставлять орден Отечественной войны — единственный из 14 тогдашних советских орденов, которым не награждали после 1945 г.? То же и с описанием «убийства Михоэлса». Оно настолько глупо, что Судоплатов, который поддерживает версию убийства Михоэлса Сталиным, вынужден от себя придать некую разумность сцене убийства. Он пишет (выделено мною): «Михоэлса и сопровождавшего его Голубова заманили на дачу Цанавы под предлогом встречи с ведущими белорусскими актерами, сделали смертельный укол и бросили под колеса грузовика, чтобы инсценировать бандитский наезд на окраинной улице Минска»420.

Но это выдумал сам Судоплатов, а в «документах» про «смертельный укол» и речи нет, там только не смертельный «стакан водки» и сразу бросание под колеса.

И, наконец, давайте рассмотрим, от чего действительно скончался Михоэлс. Уже упомянутый мною Зускин показал на суде следующее:

«14 утром в Москву прибыл гроб с телом Михоэлса. Перед этим нам позвонил академик Збарский, который был дружен с Михоэлсом, и сказал, что как только прибудет гроб с телом в театр, чтобы позвонили ему, так как он хочет осмотреть, в каком состоянии находится тело и можно ли его выставлять для прощания. И в 11 часов, как только прибыло тело, прибыли академик Збарский, Вовси (брат Михоэлса) и художник Тышлер.

Когда раскрыли оцинкованный гроб, около гроба мы были впятером, мы увидели проломанный нос, левая щека сплошной кровоподтек, и тогда мне академик Збарский заявляет, что он заберет труп к себе в институт, где обработает лицо, чтобы можно было выставлять…

Когда Збарский приехал на похороны, он мне говорил, что, безусловно, смерть Михоэлса последовала вследствие автомобильной катастрофы, и объяснил мне, что одна рука сломана и потом эта же щека в кровоподтеке. Это случилось вследствие того, что одна машина, шедшая навстречу, налетела на другую и их обоих отбросило в сторону, значит, они погибли в результате удара машиной. И здесь же он мне сказал, что он умер хорошей смертью. Если бы ему оказали сразу помощь, то, может быть, можно было кое-что сделать, но он умер от замерзания, потому что он лежал несколько часов в снегу»421.

Итак, два академика медицины, один из которых родной брат покойного, определили, что никакая машина не переезжала Михоэлса «передними и задними скатами», что у него были сломаны только рука и нос и что если бы в это время его заметил случайный прохожий и просто занес в дом или привел в сознание, то Михоэлс остался бы жив, поскольку причиной его смерти было переохлаждение. Так чего стоят все эти фальшивки с его «убийством»?

Еще. Понятное дело, если бы Михоэлса действительно убили, если бы Берия действительно за это арестовал с согласия Президиума ЦК участников убийства, то, начиная с «разоблачения культа личности», об этом бы кричали на всех перекрестках. Но об этом до самой перестройки молчали, и неспроста. Дело в том, что Берия реально арестовал 4 апреля 1953 г. только Огольцова, но ни Огольцов, и никто из остальных «участников», судя по всему, до самой смерти и слыхом не слыхали о том, что они обвиняются в убийстве Михоэлса.

Сейчас все пишут, что вместе с Огольцовым был арестован и Цанава. Ничего подобного! Цанава, которого уволили из МГБ еще в 1952 г., как пишет Судоплатов, «был арестован лишь полгода спустя, но не за участие в убийстве Михоэлса, а как член «банды Берии»422. Это же подтверждают и братья Вайнеры423.

Шубняков был арестован в 1951 г. вместе с Абакумовым, как член еврейского заговора в МГБ. Как только Берия возглавил объединенное МГБ-МВД, Шубняков был немедленно освобожден и уже 17 марта стал заместителем начальника 1-го Главного управления424. После убийства Берии в члены его «банды» Шубняков не попал и продолжал в дальнейшем работать заместителем начальника 1-го, а потом 2-го Главного управления КГБ425. И про то, что его Берия «арестовывал за убийство Михоэлса и лишал орденов», он, надо думать, и не догадывался.

После убийства Берии Хрущев немедленно освободил Огольцова, но должности ему не давали — он находился за управлением кадров в КГБ, а потом в запасе426. Возможно, он начал вести себя по отношению к Хрущеву как-то нагло, поскольку в 1958 г. Комитет партийного контроля при ЦК КПСС рассмотрел его дело и исключил из партии. Но в протоколах заседания Комитета и слова нет про Михоэлса, Огольцова исключили за фальсификацию дел в 1941 г. в Ленинграде427.

То есть реально не было не только никакого убийства Михоэлса, но и Берия никого не арестовал в связи с этим.

Вопрос: тогда зачем нужно было стряпать и подбрасывать в архивы горы фальшивок по этому делу?

Конечно, фальшивки стряпались и для того, чтобы за доллары облить дерьмом СССР — Животным это всегда полезно. Но почему тогда выбран Михоэлс, этот никому не известный актер, из которого теперь пытаются раздуть большого политического деятеля? Ведь были репрессированы и действительно крупные деятели и более крупные организации, в том числе и еврейские. Кому был нужен этот любитель выпить «на халяву»?

Ответ: его смерть можно выдать за спецоперацию МГБ. Зачем? Затем, что тогда можно объяснить, за что Берия арестовал Огольцова, и скрыть истинную причину его ареста. Думаю, что многие удивятся — из-за такой чепухи столько фальшивок?

А вы вспомните перестройку и вопли о том, что реформам в СССР нет альтернативы. Всем обывателям вбивали в голову, что набить брюхо колбасой можно только в случае уничтожения и последующего разворовывания СССР. Но ведь был и другой путь реформ — путь Сталина. Путь устранения партноменклатуры от власти, путь жестокого наказания всех тех, кто обворовывает общество и паразитирует на нем. И этот путь мог быть поддержан народом в противовес разграблению государства партноменклатурой СССР. Вспомните, что в разгар перестройки, в разгар клеветы на Сталина, на лобовых стеклах многих автомобилей, особенно грузовых, появились портреты Сталина. Трудяги ненавидели Животных, набившихся во власть, и, возможно, инстинктивно чувствовали, что бороться с ними можно только так, как это делал он.

А теперь вспомните, что вместе с перестройкой пришла и гласность. Можно было уничтожить архивы, но уже нельзя было запретить говорить в прессе о чем хочешь. Стали исследовать период «100 дней Берии», период после смерти Сталина до убийства Берии. Стало известно, как я уже писал, что в эти «100 дней» он практически только освобождал людей из заключения или из-под следствия, и вдруг он арестовывает одну крупную шишку — Огольцова. Причем этот арест нельзя спрятать, как спрятали арест Смирнова. Даже у равнодушного обывателя возникнет вопрос — за что Берия арестовал первого заместителя министра МГБ?

Не станешь же объяснять людям, что Берия расследовал дело об отравлении оскотинившейся партноменклатурой своих конкурентов и Сталина. Ведь сразу возникнет вопрос — если Сталина убили, то за что? И, начиная разбираться, вы получите в ответ вариант перестройки СССР, который был бы его спасением. А партноменклатура КПСС никаких альтернатив своему предательству не допускала. Поэтому, как это ни кажется невероятным, но именно поэтому и возникла фальшивка о том, что Берия, дескать, арестовал Огольцова за убийство Михоэлса, и, соответственно, были сфабрикованы «документы дела Михоэлса».

Вспомните, что главным идеологом перестройки был впавший в маразм академик Сахаров — это он писал свою никому не потребовавшуюся Конституцию СССР, он требовал отстранения КПСС от власти. И КПСС от власти была «отстранена», да так, что все мерзавцы от КПСС до сих пор у власти: что ни президент, то и член Политбюро! А что было бы с Сахаровым (кто бы его слушал), если бы была возможность сравнить его со Сталиным — с его Конституцией и с его мерами по устранению КПСС от власти? Если бы в конце 80-х было внедрено то, что хотел Сталин, то где бы были сегодня эти члены Политбюро? «Прорабом перестройки», борцом с партаппаратом был объявлен Ельцин. Но как этого вечно пьяного олигофрена сравнить с Берией, как сравнить трусость Ельцина с мужеством Берии в борьбе за власть Советов — за демократию?

Сокрытие от народа «перестройки Сталина», сокрытие того, что Сталина за эту перестройку убила партноменклатура, — это такой вопрос, на решение которого не жалели средств, сил и фальшивок.

Даже мертвый, И.В. Сталин не уходил со своего поста, даже мертвый, он защищал свой народ, свой СССР.