Вдова Кудер

Жан Пассера-Монуайер, сын богатого коммерсанта, убил человека. Неприкаянный, отверженный и подсознательно убежденный, что его казнь лишь отсрочена, он выходит из тюрьмы, и его буквально подбирает на дороге властная, прижимистая вдова-фермерша. Ей нужен работник, а еще нужнее сердечный друг. Жан покорен и безразличен. Появление молоденькой Фелиции превращает вялую идиллию в трагедию, финал которой Жан предчувствовал с самого начала.

На русском языке публикуется впервые.

Вдова Кудер

(Роман)

1

Он шел и шел по пустынному шоссе, на которое через каждый десяток метров падали косые тени от стволов росших на обочине деревьев. Широкими неторопливыми шагами переходил он от одной тени к другой. Было около полудня, солнце приближалось к зениту, и перед ним скользила забавная коротенькая тень.

Дорога поднималась к вершине холма, а там как будто внезапно обрывалась. Слева в лесу слышались удары топора. Справа в полях, раскинувшихся на схожих с женской грудью холмах, виднелась белая лошадь, тянувшая бочку на колесах; там же, далеко в поле, угадывалось пугало или, возможно, человеческая фигура.

В это же время из Сент-Антуана, где был базарный день, выезжал красный автобус, он долго пробирался по городу, разгоняя людей звуками клаксона; наконец проехал нескончаемый ряд белых домиков и покатил по шоссе, обсаженному с обеих сторон вязами. По пути автобус подобрал крестьянку, в ожидании укрывшуюся зонтиком от солнца. Свободных мест в салоне уже не было. Крестьянка не решилась поставить корзины на пол и с трудом удерживала равновесие между двумя сиденьями, стоя с осовелыми глазами.

— Это мне Жанина-консьержка рассказала, она сидела рядом, в своей клетушке, сказала, что ей противно стало. Это ей-то, Жанине!

Шофер в форменной фуражке, со сбившимся на сторону сиреневым галстуком, сохранял безразличие, неотрывно глядя на дорогу, полосатую от падавших на нее теней. Над его головой висела табличка «Курить воспрещается», но к губе прилипла погасшая сигарета.

2

Его железная кровать, стоявшая почти посреди чердака, прямо под слуховым окном, пахла сеном, отдававшим затхлой плесенью, но в этом даже была своя прелесть. Пока он пытался заснуть, его отвлекал стук капель, падавших иногда откуда-то сверху, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки. Но ведь в доме не было водопровода. И дождя не было, иначе бы он слышал стук капель о наклонное стекло слухового окна.

Внезапно ночь сменилась утром, и единственное, что осталось у него в памяти от этой ночи, был запах сена и плесени, ставший для него ароматом деревни. Дневной свет выделил два ярких прямоугольника над его головой. В углу чердака возвышался портняжный манекен — огромный разбухший торс, имитировавший женскую фигуру, у которой вместо бедер была точеная деревянная подставка.

На чердаке не было ни туалетного столика, ни таза. Он надел брюки, заправил в них рубашку с открытым воротом и пригладил ладонью волосы.

Капли продолжали стекать из подвешенного к балке марлевого мешка с творогом. На полу стояла миска, наполовину заполненная желтоватой жидкостью.

Все это и многое другое, включая тюфяк, и составляло аромат чердака — сплетенные гирляндами головки чеснока и лука, травы, названий которых он не знал, наверное, лекарственные, причем настолько высушенные, что от малейшего прикосновения превращались в пыль.

3

У Тати, которая за день ни разу не присела и, казалось, несла на своих могучих плечах весь дом, наступили минуты расслабления.

Это случилось после полуденного завтрака, который она называла обедом. Чем ближе было к лету, тем более резкой становилась разница между яркой солнечной погодой и прохладной свежестью кухни. По крайней мере, в дальнем углу, около старого шкафа со снятыми дверцами, всегда стояли два ведра колодезной воды и рядом кружка, и никогда Жан, даже припадая к родничку в лесу, не ощущал такой свежести и такого желания напиться холодной воды.

Дверь кухни была закрыта, чтобы не залетали мухи и не забегали куры. Однако под створкой оставалась широкая раскаленно-золотистая щель, через которую виднелись лапки копошащихся кур.

Доев последний кусок, Кудер вытер свой нож о край стола, испещренный в этом месте зазубринами, и, как лошадь, которая сама идет к ожидающим ее оглоблям, потянулся своим худым телом и тяжелыми шагами пошел во двор, откуда сразу послышался шум передвигаемых ящиков и повозок.

Он все время что-то мастерил — чинил изгородь, обтесывал колья для ограды, колол дрова для камина, выстругивал подпорки для гороха и помидоров — и всегда с пустыми глазами и капелькой пота на кончике носа, будь то летом или зимой.

4

Для него эта суббота стала таким же праздником, как когда-то в детстве, а тогда он начинал готовиться к праздникам задолго до их наступления.

И начался-то он с чисто детских воспоминаний. Жан испугался, когда сквозь сон услышал, как барабанил дождь по наклонному стеклу прямо над его головой. В предшествующие дни погода была солнечной. Уж не нарочно ли пошел дождь? Он с трудом приоткрыл глаза. У него всегда был крепкий сон, и пробуждался он медленно и тяжело. К счастью, было еще темно. Который мог быть час? Виднелась луна, и по стеклу зигзагами стекали капли.

Он снова заснул, подумав, что погода еще может улучшиться, когда же услышал стук хлопнувшей двери и мгновенно вскочил, светило яркое солнце, еще более яркое, чем накануне. Умытые дождем каштаны словно окрасились в глубокий зеленый цвет.

Когда он спустился под навес приготовить корм курам, открылось окно в комнате Тати. Тати высунулась, расчесывая спадавшие на плечи волосы.

— Не забудь про цыплят, которые в корзине!

5

«Смертный приговор осуществляется путем отсечения головы».

Он вздрогнул, словно кто-то внезапно положил ему руку на плечо, хотя он понимал, что был один. В памяти всплыли слова, словно написанные в пространстве, и он машинально закончил:

— Статья двенадцатая Уголовного кодекса!

Он имел неосторожность поспать после обеда.

Потом, когда он спустился вниз, Тати поглядела на него слишком внимательно, будто в нем что-то изменилось. Этот взгляд преследовал его и в темноте чердака, куда через слуховое окно проникал лишь голубоватый лунный свет.