Власов. Восхождение на эшафот

Сушинский Богдан Иванович

Часть вторая

Восхождение на эшафот

 

 

1

Власов поднялся, когда солнце уже взошло довольно высоко и лучи его, пробиваясь сквозь крону горных вершин, проникали в комнату, заливая ее бодрящим радужным сиянием.

В такое утро, при таком солнце, не могло быть войны, не могло существовать окопов и раздаваться артиллерийских канонад. Все это оставалось в прошлом, в кошмарах воспоминаний и в буйных солдатских фантазиях.

Однажды, в такое же утро, он проснется — причем неважно, где именно это будет происходить: в Германии, России или в еще какой-либо стране, — и вот так же выйдет на освещенный солнцем балкон, чтобы, любуясь изумительным по своей красоте пейзажем, задаться одним-единственным вопросом, на который долго не сможет дать вразумительного ответа: «Неужели эта война, и все, что с ней было связано в самом деле происходило?! И неужели все это действительно происходило со мной?»

На столике лежал поднос, на котором его ждали бутерброд, фужер вина и чашка кофе. А между фужером и чашкой лежала записка:

«Ваше пробуждение станет знаменательным событием для всего санатория, мой генерал генералов. А возможно, и для всей Германии. Я уж не говорю о том, как этого ждут ваша освободительная армия и все еще не освобожденная Россия. Найти меня сможете в известном вам служебном кабинете. Хейди».

А чуть пониже — приписка:

«О вашем здоровье и настроении справлялся капитан Штрик-Штрикфельдт. Он прибыл сюда с неким русским полковником, судя по манерам, не из вышколенных белогвардейцев, однако тревожить не решился. Да я и не позволила бы».

Нервное ожидание капитана его не интриговало. Но что привело сюда русского полковника, и кого именно имела в виду Хейди — это командарму хотелось выяснить как можно скорее. Тем не менее генерал пожевал бутерброд, опустошил фужер с вином — немка уже знала, что после каждого застолья генералу генералов следует похмелиться — и вновь, не спеша, задумчиво принялся за еду.

Вино заметно встряхнуло его, однако состояние все еще оставалось полусонным-полуидиотским. Вчера, после любовных игрищ, он еще долго беседовал с Хейди, на корявом немецком пытаясь объяснить ей, какой видит Русскую Освободительную Армию в будущем и как намерен распорядиться ее полками сразу же, как только РОА станет реальностью Второй мировой.

Причем это был отнюдь не легкий треп с женщиной в постели. Ни с одной из трех своих предыдущих законных и полузаконных жен никакой болтовни по поводу служебных дел Андрей себе не позволял. Но случай с Хейди — особый.

Командарм отлично понимал, что все более или менее важное; что он изречет относительно своих военных планов, немедленно становится известным кому-то из прикрепленных к его невесте офицеров разведки или СД. Во всяком случае, это сразу же доходило до сведения капитана Штрик-Штрикфельдта, чтобы затем достигать «адресатов». Власов уже имел возможность косвенно убедиться в этом, проследив за реакцией капитана на следующий день после одного из таких ночных откровений.

Обоих визитеров Власов принял минут через двадцать, в уютной, в старинном стиле обставленной приемной генеральской палаты. Вместе с капитаном к нему вошел рослый, смуглолицый полковник с четко очерченными полуазиатскими чертами лица и копной смолистых «монголоидных» волос.

— Полковник Меандров, — сухо представился незнакомец, — бывший заместитель начальника штаба 6-й армии.

— Значит, это вы и есть Меандров?

— Так точно, господин генерал.

— С опытом службы в штабе армии?

— Так точно, господин генерал-лейтенант. Опыт небольшой, но все же имеется. Хотя штабную службу никогда особо не чтил, больше видел себя в десантных частях.

— На сторону Германии перешли добровольно, или так, в стремени, да на рыс-сях? — употребил любимую поговорку Власов.

— Перебежчиком не был, но так сложились обстоятельства. Впрочем, морально я был готов к тому, чтобы влиться в освободительное движение.

— И что же вас подтолкнуло к такой идее?

— Из двора, в котором чуть ли не все мужчины были расстреляны или загнаны в лагеря коммунист-энкаведистами.

Власову уже приходилось слышать об этом полковнике, которого еще в январе перевели в одну из частей РОА, дислоцировавшуюся во Франции, как о человеке решительном, озлобленном и по-азиатски жестоком. Однако видел его впервые.

— А что заставило разыскивать меня здесь? — обратился не столько к полковнику, сколько к Штрик-Штрикфельдту.

В свое время капитан получил строгий приказ Власова: никого «не натравливать» на него, пока он пребывает в санатории. И если уж этот прибалтийский немец решился нарушить строгий запрет, значит, повод действительно серьезный.

— У господина полковника возникла идея по поводу организации десантно-диверсионных отрядов, — суховато объяснил тот, поняв, что самое время оправдываться.

— Идее воздушно-десантных атак столько же лет, сколь существует авиация.

— Речь идет о подготовке десантно-диверсионных отрядов Русской Освободительной Армии, — уточнил Штрик-Штрикфельдт, вместо того, чтобы предоставить возможность объясниться самому Меандрову.

— И кому необходимость такой подготовки показалась столь спешной?

— Господин полковник ждал вас в Дабендорфе, но время уходит, и он попросил…

— Ясно, — прервал Власов капитана. — Садитесь, господа.

— Капитан прав, — попытался поддержать его полковник, знавший о запрете командарма.

— Так это ваша идея, полковник, или вы всего лишь гонец, посредник? — вновь попытался выяснить Власов, кто стоит за полковником.

— Моя, господин генерал, — слова Меандров произносил на выдохе, на японский манер, кивая и сгибаясь всем туловищем, словно бы кланяясь.

Власов скептически передернул щекой, давая понять, что акции полковника сразу упали.

— Вот видите, оказывается, это всего лишь ваша личная идея. А кто может сказать мне, как к ней отнесутся Гиммлер, Кейтель, Геринг, не говоря уже о фюрере? Но, коль уж мы встретились… — снисходительно пожал плечами генерал, — стоит поговорить, в стремени, да на рыс-сях.

— Я уже распорядился, — предупредил вопросительный взгляд Власова капитан. — Сейчас принесут.

 

2

Не успели они усесться и закурить, как дверь открылась и на пороге появилась официантка с каталкой, на которой стояли бутылка вина и блюдца с сыром, ветчиной и салатами. Этого уголка Германии война со всеми ее продовольственными тяготами словно бы не коснулась, поэтому-то Власов чувствовал себя здесь, как в оазисе некоего довоенного благополучия.

— Но мне говорили, полковник, что вы уже предпринимали попытки создать русскую десантно-диверсионную часть, — произнес Власов вместо тоста, как только капитан разлил вино по бокалам.

— Предпринимал, ядр-рена.

В его устах это «ядр-рена» прозвучало как-то слишком уж по-русски, и очень плохо сочеталось с его откровенно азиатской внешностью.

— Причем задумывалось создание этой части с размахом, в соединении с диверсионной школой, и происходило все это значительно раньше, нежели возникла сама идея Русской Освободительной Армии.

— Совершенно верно, ядр-рена!.. — Меандров залпом осушил бокал, по русскому обычаю крякнул, и лишь после того, как зажевал выпитое куском ветчины, горделиво признал: — Это был неплохой план! К этому времени мы уже могли подготовить две-три тысячи десантников-диверсантов и, таким образом, совершенно изменить ход войны. Вспомните, как прекрасно действовали немецкие десантники в момент нападения рейха на Польшу, когда в течение нескольких дней они буквально парализовали все польское приграничье. В СССР действия десантников могли быть еще эффективнее, поскольку за линией фронта оставались большие формирования антикоммунистических и национально-освободительных сил. Уже тогда…

— Не трудитесь убеждать меня в пользе воздушных десантов, — прервал его монолог генерал Власов. — Замыслы понятны. Почему не осуществили?

— Не позволили, ядр-рена.

— Кто именно препятствовал?

— То есть, как это «кто»? Они же сами — немцы… — мельком и по-азиатски недобро взглянул Меандров на Штрик-Штрикфельдта. — Им вечно что-то мерещится. Если бы не их трусость, мы давно сформировали бы такую русскую армию, которая ни одному российскому императору даже не снилась. Что, разве я не прав, капитан? Или, может, сразу же донесете на меня гестапо?

— Можете считать меня своим, русским немцем, — шутливо успокоил его Штрик-Штрикфельдт.

— Так вот, я и говорю: немцам вечно мерещатся какие-то страхи, — так и не угомонился полковник, обращаясь теперь уже к Власову. — Словно опасаются, что захватим Москву раньше них, и вновь не допустим их туда.

Подтянутый, крепко сбитый, с мощным хрипловато-басовитым голосом, которым полковник каждое слово произносил так, словно выбивал его кремниевым кресалом, Меандров, несмотря на свою монголоидную внешность, представал сейчас перед Власовым в облике одного из тех, истинно русских, офицеров, которых ему еще пришлось повидать в роли «белых военспецов» Красной Армии. Но которые затем, уже в тридцатые, в большинстве своем были расстреляны или загнаны Сталиным в концлагеря. Те же, что остались, сразу же как-то сникли и гнусно опролетарились, дабы не выделяться среди массы рабоче-крестьянских командиров.

— Но ведь летом прошлого года вам все же позволили создать такой отрад. Помнится, вы даже повели его на задание.

Меандров устало взглянул вначале на Штрик-Штрикфельдта, присутствие которого все же не позволяло ему высказываться, что называется, от души, затем на Власова…

— Во-первых, командовал этими людьми не я, а некий обер-лейтенант СС. Я всего лишь был его заместителем.

— Опускайте детали, — сухо прервал его Власов, которому антинемецкие настроения Меандрова уже начали надоедать. — Отвечайте по существу.

— И потом… нас бросили не против армии, а против партизан. Вот тут и началось…

— Что, собственно, «началось»?

— А то, что против партизан карательствовать мои парни не хотели. Слишком уж недобрую славу нажили себе каратели по нашим деревням-селам. Кончилось тем, что в первый же день, как только нас переправили в район городка Остров, что в Ленинградской области, пятнадцать или шестнадцать бойцов отряда перешло на сторону партизан. Да, перешло, признаю, — обращался он теперь уже к «русскому немцу». — Но это еще не основание для полной ликвидации по-настоящему элитной части.

— Просто этот бунт, этот саботаж ваших бойцов убедил наше командование, что часть к боевым действиям не готова, — скептически обронил Штрик-Штрикфельдт. — И это неоспоримо. Причем не готова, прежде всего, по духу своему, по идеологической нацеленности.

— Но ведь готовили-то нас, ядр-рена, для борьбы не с партизанами, а с армейскими частями, отрядами НКВД.

— Где бы вы ни базировались, рядом всегда оказывались бы партизаны, которые делали бы все возможное, чтобы истребить вас. И что, во время каждого нападения вы бы объясняли им, что с партизанами не воюете, дескать, держите нейтралитет?

— Это была бы иная ситуация, — огрызнулся Меандров. — Германские штабы сразу же дали нам понять, что намерены использовать нас лишь как карательно-полицейское подразделение. Это вызвало сильное неудовольствие.

— Давайте сразу же уточним, — вновь осадил его Власов, — мы готовимся для борьбы против всех, кто выступает в защиту коммунистов и Советов. Поэтому попытка властей нацелить ваш отряд на борьбу с партизанами не может служить оправданием дезертирству. Вот так-то, в стремени, да на рыс-сях.

— Не может, понимаю, — окончательно помрачнел и столь же окончательно сник Меандров.

— И потом, объясните мне: вы-то сами, оказавшись в тылу у красных, каким образом намерены были действовать? Как армейская часть? В открытом бою, в окопах? Или все же диверсионно-партизанскими методами? То есть теми же методами, которыми действовали против вас партизаны в районе Острова. Так где же приобретать опыт, как не в антипартизанских акциях? И при этом вы еще пытаетесь оправдывать своих несостоявшихся диверсантов.

В комнате воцарилось неловкое, томительное молчание. Напрашиваясь на встречу с Власовым, полковник был уверен, что тот безоговорочно поддержит его. Немцы отступают на всех фронтах, а значит, действовать мелкими группами диверсантам будет трудно и бессмысленно. Понадобятся более крупные подразделения, способные объединять вокруг себя людей, недовольных Советами, поднимать региональные восстания. Именно поэтому он и предлагает создать целую десантную бригаду.

— Ну что ж, — нарушил затянувшееся молчание Меандров, — выходит, я опять не вовремя, опять не у дел?

— Позвольте, господин генерал, — неожиданно вмешался в их разговор Штрик-Штрикфельдт, — насколько мне известно, в свое время Русский комитет принял решение создать офицерскую школу РОА.

— Хотя офицеров и генералов у нас в освободительном движении и так хватает, — заметил Власов, — и красных, и белых.

— Уверен, что господин Меандров — один из тех, кто вполне мог бы возглавить школу. В том числе она могла бы готовить и офицеров для десантно-диверсионных частей, что можно было бы предусмотреть специальной программой обучения.

Власов настороженно взглянул на капитана. Ему неясно было: то ли тот высказывает свое личное мнение, то ли его устами уже глаголет кто-то из Генштаба вермахта. Обычно немцы любили ссылаться на любой авторитет, любого начальника, даже если в этом не было особой необходимости, — лишь бы подчеркнуть, что приказ или идея исходят свыше. Но так вели себя другие, только не Штрик-Штрикфельдт.

Вот и на сей раз капитан вермахта не стал уточнять, от кого именно исходит это предложение, а потому Власов тоже решил не рисковать. Чем черт не шутит — вдруг из этого полковника действительно получится прекрасный начальник офицерской школы!

— А что, такая школа действительно создается? — только для того и спросил Меандров, чтобы подчеркнуть, что его инициативы в этом предложении нет.

Вместо ответа Власов извинился и попросил его выйти на пару минут за дверь, объяснив, что ему с капитаном следует посоветоваться. Меандров с сожалением взглянул на сервированный стол, словно не верил, что ему удастся вернуться сюда, но все же покорно вышел.

— Итак, у нас есть возможность прямо здесь и сейчас решить один из важных кадровых вопросов в высшем эшелоне освободительной армии, — взял инициативу в свои руки Штрик-Штрикфельдт, — Кандидатура названа: полковник Меандров.

— Согласен, что, в общем-то, лучшего офицера-строевика, с фронтовым опытом и командирской практикой, нам вряд ли удастся сейчас подыскать, — дипломатично согласился Власов. — Хотя в принципе можно было бы назначить кого-либо из моих генералов. Потому что каждый из них — в стремени, да на рыс-сях.

Штрик-Штрикфельдт разочарованно посмотрел на командарма и великодушно улыбнулся.

— И вы сумеете назвать имя этого генерала?

— Надо бы подумать.

— Действительно, стоит подумать. Причем не только о другой кандидатуре, но и о том, нужно ли сейчас ударяться в поиски этой «другой» кандидатуры. Вы ведь сами только что сказали, что «лучшего офицера-строевика с фронтовым опытом и командирской практикой» нам вряд ли удастся найти.

— Не отрицаю, говорил.

— И еще одно: если вы готовы издать приказ о назначении Меандрова, то с командованием его кандидатуру я согласую очень быстро, поскольку о ней уже состоялся определенный обмен мнениями. А вот удастся ли столь же быстро согласовать кандидатуру, которая будет названа вами, этого я не знаю.

Власов снял очки и долго, нервно протирал стекла толстыми, огрубевшими крестьянскими пальцами. Он так и не смог понять, почему все уперлось в кандидатуру Меандрова. То ли капитану попросту навязали ее, то ли он сам по каким-то причинам заинтересован, чтобы во главе офицерской школы оказался именно этот русский? Не найдя ответа, командарм попросил капитана вновь пригласить Меандрова.

— Ну, посовещались мы тут, посоветовались, — проговорил Власов, не предлагая Меандрову сесть, — и решили, что офицерскую школу РОА все же следует принять вам, полковник. Штабной опыт, командирская выучка — все это у вас есть, а остальное само собой приложится, в стремени, да на рыс-сях.

— А как нам быть с десантно-диверсионной частью и с такой же школой?

Власов поморщился, словно пытался успокоить разыгравшуюся зубную боль. Реакция полковника ему явно не понравилась.

— Возможно, когда-нибудь создадим и свои десантные подразделения, — процедил он, поднимаясь и таким образом давая понять, что аудиенция завершена.

— Вот тогда мы и развернемся, ядр-рена! — оживился Меандров, совершенно не воодушевившись тем, что ему опять предлагают тихую тыловую службу в глубине Германии.

 

3

— Нам повезло, господин командующий: пребывание в «Горной долине» удалось продлить еще на неделю. Так что весь этот рай земной все еще в вашем распоряжении. Постарайтесь использовать это время.

— А зачем вы его продлевали? — мрачно прервал капитана Власов.

Штрик-Штрикфельдт обескураженно взглянул на генерала. Тот только что вышел из лечебного ванного зала и теперь стоял в небольшом, пропахшем сероводородом фойе, вытирая полотенцем все еще стекающие по лбу и затылку капли воды. Капитан видел его лицо, смутно отражающееся в запотевшем настенном зеркале. Оно было бледным и не по годам стареющим. Что-то происходило с генералом, что-то с ним происходило…

Вильфрид знаком был с его санаторной картой и знал, что каких-либо серьезных заболеваний у генерала нет. Однако червь душевный все же точил его тело и душу: сомнениями, ностальгией, раскаянием… — словом, поди, знай!..

— Еще несколько дней, отвоеванных у войны. Разве этого, господин командующий, мало? — подбадривающе улыбнулся Штрик-Штрикфельдт.

— Наоборот, слишком много, — иронично хмыкнул тот.

— Я-то был уверен, что эти дни еще понадобятся вам.

Капитан приблизился к зеркалу и провел пальцами по гладковыбритому, холеному, но уже заметно подернутому морщинами лицу:

— Фрау Биленберг сообщила мне…

Когда Вильфрид неожиданно умолк на полуслове, Власов не сразу понял, что произошло. И лишь, проследив за напряженно застывшим взглядом Вильфрида, обнаружил, что в фойе появился бригаденфюрер Корцхоф. С угрожающим презрением осмотрев русского генерала, он отказался от намерения остановиться у зеркала, рядом с которым стоял Власов, и, решительно набросив фуражку с высокой тульей на мокрую лысину, важно прошествовал к выходу.

— Оказывается, он все еще здесь, — проворчал Корцхоф уже у двери, но достаточно громко для того, чтобы русский генерал и офицер связи, которого все считали адъютантом, могли расслышать сказанное. — Красный комиссар залечивает свои раны в санатории СС! Хотя место ему в концлагере, причем поближе к крематорию. Возмутительно!

— Когда они наконец поумнеют? — пожал плечами капитан. — Неужели только когда красные подступят к Берлину?

— Если бы они поумнели чуть раньше, под знаменами РОА против красных уже сражалось бы до двух миллионов русских. И сладить с нами большевикам было бы куда труднее, нежели с частями вермахта и даже СС.

— Но как убедить в этом наших немецких «корцхофов»? — спросил Вильфрид, давая понять, что придерживается того же мнения.

— Для этого нужно объяснять им, что большинству немцев уже не хочется ни земли на востоке, ни победы в несостоявшемся блицкриге. Они давно смирились с тем, что война проиграна. Причем таким образом, что в победителях оказалась чуть ли не вся Европа, с Америкой в придачу. Этого-то они не ожидали. Неужели непонятно, что сейчас трудно сражаться на Восточном фронте, зная при этом, что на Западном войска союзников уже вторгаются в границы рейха? А русские сражались бы на своей земле, за освобождение своей Родины. И умирали бы, кстати, тоже на своей, что немаловажно! И никто не смел бы упрекать их, что они оккупанты. Большинство населения поддерживало бы их как спасителей Отечества от большевизма.

Довольный тем, что вновь сумел зажечь основательно приунывшего в последние дни генерала, Штрик-Штрикфельдт безмятежно улыбнулся.

— А ведь некоторые там, в Берлине, опасаются, что вы уже растеряли боевой дух и не согласитесь возглавлять армию, которая действительно могла бы двинуться в Россию и вступить в новое сражение с коммунистами.

— Но вы-то, лично вы, уже убедились, что это не так?

— Понемногу убеждаюсь, понимая, что время мы теряем безбожно. Впрочем, чего сможет достичь ваша армия, когда дивизии вермахта окончательно уйдут за свои границы и руководство рейха попросит победителей о снисхождении? Если уж перед маршалами Сталина не смогли устоять даже наши фельдмаршалы… То есть я хотел сказать: не устоял всемогущий вермахт, подкрепленный дивизиями СС…

— Не оправдывайтесь, капитан. Я не пытаюсь ставить свои полководческие способности выше таланта некоторых ваших фельдмаршалов. Но те, кто в Генштабе вермахта размышляет подобно вам, не учитывают важной особенности: появление моей армии в России способно расколоть армию большевиков, расколоть всю страну.

— Согласен, это важный момент, — задумчиво согласился Вильфрид.

— Мы поведем борьбу, привлекая в свои ряды миллионы репрессированных, униженных, ограбленных раскулачиванием. К нам потянутся тысячи бывших пленных, понимающих, что сталинский режим не простит им пребывания в плену Так что, как видите, у меня свои расчеты, и еще никто не сумел убедить меня, что они ошибочны. Жаль, что фюреру сейчас не до них.

* * *

Они зашли в небольшой бар неподалеку от санатория и заказали по стакану румынского вина. Сладковатое и нехмельное, оно очень нравилось Власову.

— Кажется, Хейди собиралась в Мюнхен?

Бармен был одноногим, однако протез он заработал еще в прошлую войну, поэтому всякие попытки нынешних, молодых фронтовиков затянуть его в «окопы» своих воспоминаний пресекал окриками: «Вы здесь, парни, не на передовой, так что хватит с меня этих окопных терзаний!»

— Она отложила визит, как только узнала, что мне удалось согласовать вопрос о продлении вашего лечения.

— Значит, сегодня я смогу увидеться с ней?

— Не знаю, как с ней, но с ее матерью, фрау Мартой, — точно.

Власов вздрогнул и отшатнулся, решительно покачав при этом головой.

— То есть как это понимать? — Испуг его был настолько естественным, что рассмешил Вильфрида. Сейчас генерал напоминал ему лоботряса, ненароком соблазнившего соседскую девчонку и теперь опасающегося, что родители еще чего доброго потребуют жениться на ней.

— Не волнуйтесь, господин генерал, все обойдется, — попытался он успокоить Власова. — Без скандала, без светской хроники. Просто она давно знает о ваших отношениях с Хейди.

— Странно, почему Хейди сама не заговорила со мной о знакомстве с матерью?

— Может, только потому, что ей еще предстоит познакомить вас со своей дочерью-подростком Фрауке, которая живет в доме бабушки.

— О дочери Хейди уже говорила со мной, и знакомство с ней еще только предстоит — это правда. Но что касается матери…

— Пока матери живы, многие из нас продолжают осознавать себя детьми и в более зрелом возрасте, нежели Хейди.

Слушая его, Власов кивал, но, как показалось Вильфриду, думал при этом о чем-то своем.

— И как же мне следует реагировать на это вторжение будущей тещи? — спросил он, как только капитан умолк.

— Поначалу мать очень противилась знакомству Хейди с вами. Но когда поняла, что у вас это всерьез… — Вильфрид выдержал паузу и выжидающе взглянул на Власова.

— Насколько это возможно, — передернул своими костлявыми плечами командарм.

— … так вот, — продолжил свою мысль Штрик-Штрикфельдт, — с тех пор она стала яростной поборницей вашего брака. Ее уже не сдерживает, не отталкивает то, что вы русский. А то, что вы — генерал, даже привлекает. Мать есть мать. В санатории слишком много мужчин, а она побаивается, как бы Хейди не пошла по рукам. Оснований у нее, конечно, пока никаких, — поспешно заверил он. — Но… обычные материнские страхи.

— Страхи — это понятно.

— Куда меньше дается пониманию нацеленность фрау Марты на русский трон. Она уже видит вас русским монархом, а свою дочь — императрицей. Хотя из России она уехала довольно давно, однако мечтает вернуться туда матерью правительницы.

Власов снял очки, старательно протер их тряпочкой, водрузил на переносицу, но, проделывая все это, не сводил с Вильфрида глаз.

— Никогда и ни с кем не говорите об этом, капитан, — жестко проговорил он, пытаясь скрыть свою встревоженность за суровыми нотками. — Никогда и ни с кем. Никакой русской монархии, никакого трона. Не время сейчас об этом, капитан, не время!

 

4

Предотвратить визит матери к русскому генералу Хейди все же удалось. Но при условии, что она сама серьезно поговорит со своим генералом Андрэ «о светском приличии» их отношений.

Хейди понравилось, что мать поставила это условие без традиционной в таких случаях сухости. Как оказалось, идеей «светского приличия» в отношениях дочери с мятежным русским генералом она загорелась куда более основательно, чем можно было предполагать. Хейди так и не заметила, когда именно произошел в ее сознании этот перелом. Ведь раньше она вообще не одобряла их знакомства. Узнав, что Хейди провела ночь в палате Власова, мать — высокомерная, преисполненная аристократического высоконравия саксонка — несказанно удивилась.

— Но это же против всяких правил! — в одинаковой степени холодно и чопорно возмутилась она. — Я-то была убеждена, что ты никогда не снисходишь до ночных походов в палаты больных.

— Не называй их «больными», — поморщилась Хейди. — Это ведь не больница, офицеров это всегда раздражает.

— Но ведь сейчас мы находимся не в кругу этих самых офицеров. Ночь в палате с русским генералом, да к тому же, оказывается, не с больным. И это о моей дочери! Бред какой-то!

— До ночи, проведенной с русским генералом, подобное поведение действительно было против моих правил. Мало того, я была убеждена в твердости своих принципов, — артистично потрясла поднятыми вверх руками Хейди, усевшись прямо на пол, словно низвергнутая с вершин любви наложница восточного сатрапа.

— Что же тогда произошло? — присела рядом с ней все еще молодящаяся Марта фон Биленберг.

Улыбка, которой Хейди ответила матери, была столь же загадочной, сколь и грустной.

— В этом русском «генерале Франко», — вспомнила Хейди, что мать является яростной приверженицей этого «неистового испанца» и «пиренейского гладиатора», как она его почти любовно называла, — есть нечто такое, что заставляет по-иному взглянуть на исповедуемые нами принципы, нравы и взгляды.

— Это относится только к политике? Или к постели тоже?

Матери было уже за пятьдесят, однако она все еще мужественно выстаивала под ударами лет и судьбы. Рослая, полнотелая, она символизировала собой непоколебимость немецкой женщины, о которой так часто стали распространяться теперь все газеты рейха.

«Во всяком случае, ей все еще удается удерживаться на той грани, — подумала Хейди, с тревожной гордостью осматривая вновь поднявшуюся мать, которая стояла теперь в своей излюбленной „полемической позе“ — артистично опираясь локтем о край камина, — которая еще не заставляет меня каждодневно волноваться о состоянии ее здоровья и души».

— А нельзя ли предположить, что это чувство зарождалось у меня где-то между политикой и постелью? Тем более что здесь все так взаимосвязано.

— Предположить-то можно, — с материнской грустью согласилась фрау Марта. — Я знаю немало женщин, которые на удивление быстро сжились со своей вдовьей участью. Однако с самого начала было ясно, что тога скорбящей Марии Магдалины явно не для тебя. И вот оно — подтверждение!

Хейди поднялась с пола, воинственно осмотрела себя в зеркало и, приведя мать в полное изумление, принесла из кухни недопитую бутылку коньяка.

— Я не зря упомянула генерала Франко. Помнится, в свое время ты была не просто увлечена, а буквально восхищена этим генералом. И не только потому, что всего лишь лично знакома с ним.

По семейной легенде, в свое время Франко даже был увлечен Мартой и во время ее первой поездки в Испанию пытался всячески ухаживать за ней, однако подробности этих отношений в роду Биленбергов ни обсуждению, ни даже воспоминаниям не подлежали.

— Почему была? Я и сейчас восхищена им, — отважно подтвердила мать. — И если бы моя судьба сложилась несколько иначе, впрочем, об этом не стоит.

— О Власове ты тоже не раз говорила как о возможном «русском Франко», который способен вернуть свою многострадальную страну к монархии.

— Не отрицаю, говорила. Несколько поколений нашего рода прожило в России, нас до сих пор именуют здесь «русскими немцами», поэтому появление в Берлине Власова с его идеей Русского освободительного движения и освободительной армии не могло не затронуть меня.

— Вот видишь, ты всегда оставалась монархической русофилкой, так стоит ли удивляться, что твои душевные порыва передались теперь мне?

Хейди помнила, что основу своего состояния дед по матери заложил в России, и что теперь уже сама мать ее, Марта фон Биленберг, обладала крупными промышленными и банковскими капиталами, причем не только в рейхе, но и в Швейцарии и Испании.

— А что, может быть, и передались. В свое время я дважды принимала в своем доме генерала Деникина, была на вечере, устроенном одним из «русских немцев», на котором присутствовали генералы Краснов и Шкуро, а также несколько полковников, настоящих кавалергардов.

— Они хоть догадывались, что в твоей груди бурлит кровь несостоявшейся русской императрицы?

— Уверена, что в то время моя грудь привлекала их и по совершенно иным мотивам, — сдержанно огрызнулась Марта. — Однако своих монархических взглядов я не скрывала, несмотря на то, что большинство офицеров являлись белогвардейцами, приверженцами Временного правительства и республиканского строя.

Она уже все поняла: у Хейди появился кумир, свой Франко, Гитлер, Наполеон, или с кем там она на самом деле сравнивает его. Понимание этого сразу же изменило ход ее мыслей. Из противницы их знакомства она превратилась в союзницу дочери.

 

5

Лунное сияние просачивалось даже через плотные занавеси и заливало комнату голубоватым паводком мерцающей дымки. Хотелось войти в нее и брести, как по охваченному туманом утреннему лугу.

…Генералу Власову вспомнилось, как однажды, в лесу под Мясным Бором, они с поварихой Марией Воротовой наткнулись в тумане на немецкую разведку. После конфликта, возникшего в его бродившей по волховским лесам группе, одни офицеры демонстративно покинули командующего, заявив, что вместе, большой группой, им не пробиться; другие молча, незаметно исчезали в последующие дни. И вот уже неделю как они с поварихой бродили только вдвоем.

Немцев было много, в полном молчании они обтекали их то слева, то справа, причем некоторые тенями мертвецов проплывали в густом тумане, буквально в нескольких шагах от жиденького кустарника, в котором они с Марией даже не притаились, а попросту замерли от страха.

— Что это было? — почти без слов, беззвучно шевеля омертвевшими от страха губами, спросила Мария, как только последний немец протрещал веткой по окраине их островка.

— Можешь считать это сборищем привидений, — так же беззвучно прошептал Власов.

Они все еще сидели на корточках, и женщина заметила, что генерал по-прежнему держит пистолет где-то на уровне плеча, стволом к себе, как бы полуподнесенным к виску.

Чуть позже Мария даже с горечью упрекнула его: «Ну да, вы бы стрельнули в себя — и на небеса! А что было бы со мной? Обо мне вы, конечно, не подумали!»

— Но у меня в стволе один-единственный патрон, последний.

— А мне больше и не надо, — наивно блеснула Мария антрацитовой чернотой своих глаз. — Только верно стреляйте, генерал, чтобы не мучиться.

— Одним патроном двоих, что ли? — устало привалился Власов к сросшимся стволам сосны. — Не получится, в стремени, да на рыс-сях.

— Вы, главное, меня пристрелите, генерал, — покорно опустилась женщина рядом с ним. — Над вами, таким известным командующим, немчура измываться не станет. Во всяком случае, не так будет измываться, как надо мной. Мне вон от своих отбиваться трудно было, даже притом, что все знали: «Повариха эта — Генералова». А что в плену будет?

Но это было потом, а пока что…

— Почему они так и не заметили нас? — поражалась их везению Мария. — Такого ведь не должно было случиться. Вам, генерал, не кажется, что в эти минуты мы стали невидимыми для них? Что существует сила, которая все еще хранит нас, как хранила до сих пор?

Хотя они уже множество раз делили общую солдатско-полевую постель, Мария по-прежнему обращалась к Андрею на «вы». Впрочем, в постели она тоже относилась к нему с той же уставной уважительностью, с какой поварихе надлежит относиться к генералу, и ни разу, ни в чем — ни в слове, ни в настроении, ни в постельной покорности, — не решилась переступить ту грань, которая отделяла их в социально-армейской градации.

— Случай, — проворчал теперь Власов, пытаясь объяснить Марии причину их невероятного везения. — Может, потому нам так и везет на этом болоте, что все те силы, ангельские и сатанинские, которые только способны были отречься от нас, давно отреклись и забыли. Словом, вся жизнь — в стремени, да на рыс-сях.

Он попробовал опустить руку с пистолетом, но ощутил, что она не разгибается, словно одеревенела. И теперь, спустя многие месяцы после того случая, Власову нет-нет да и являются эти возрождающиеся в тумане голоса; эти чавкающие солдатскими сапогами по болотным кочкам тени; и они с Марией — совершенно невидимые, словно бы растворившиеся посреди леса, в гуще целого сонмища врагов. Эдакое видение из полубреда-полуреальности…

В лесу, осознав свое странное, озаренное чудом спасение, они с Марией набрели на какой-то хуторок о двух мазанках и трех сараях. Забаррикадировали дверь в одном из полуразрушенных домишек, занавесили подобранными на окраине русскими шинелями окна и, выставив на столе напротив окна найденный в овраге ручной пулемет с остатками ленты, безмятежно улеглись спать.

Голодные, обессиленные, разморенные развеявшей туман июльской жарой, они впервые за много дней разделись почти донага и, уверенные, что коль уж высшие силы спасли их утром, то ночью без своего покровительства не оставят, погрузились в объятия друг друга.

Несмотря на голод и лишения последних месяцев, тело Марии все еще сохраняло округлость форм и упругость мышц. Обмытое родниковой водой, оно источало лесной аромат, а дыхание оставалось ровным и чистым.

Жаль только, что рядом с этой женщиной он, ее командарм, ее повелитель, чувствовал себя хлипким и неухоженным. Истощенный, издерганный, он за всю ночь так и не смог овладеть этой женщиной, и до сих пор помнит, как после каждой неудачной попытки, Мария простительно успокаивала его: «Это война, милый. Это — всего лишь война!»

Но при этом не оставляла надежды возбудить его, прибегая к таким способам, что порой Андрея повергало в жар, и он поверженно отстранялся, стесняясь своей худобы, бессилия и фронтовой завшивленности. Как-никак они уже достаточно долго бродили по лесам, от одной полусожженной деревни к другой, от одной случайной группы окруженцев — к точно такой же, еще более мелкой и отчаявшейся.

И лишь под утро между ними наконец произошло то, что должно было произойти между мужчиной и женщиной, которые если и не любили друг друга, то по крайней мере давно свыклись с тем, что только друг для друга они и предназначены. Как она терзала тогда его тело! Как властвовала над ним! И тогда уже не он, а Мария оправдывалась: «Это война, милый, это — всего лишь проклятая война. Это она так истосковала нас обоих. И, чует мое сердце, ни одной ночи судьбой нам больше не отведено. Эта — последняя. Но все еще наша!..»

 

6

А ведь тогда, в победном для Власова сорок втором…

Сталин долго и сурово рассматривал фотографии девяти военачальников, отличившихся во время обороны Москвы, затем отложил газету, закурил трубку и только потом взглянул на сидевшего чуть в сторонке, у стола заседаний, Берию.

— Это правда, Лаврентий, что о Власове говорят сейчас в армии как о «спасителе Москвы»?

— Говорят, товарищ Сталин; у нас все еще слишком много говорят. И некоторых генералов наших «спаситель» этот очень раздражает, — устало и как-то безинтонационно ответил Берия.

Опыт общения со Сталиным приучил его как можно реже и невыразительнее раскрывать свое отношение к тому или иному событию. Поскольку даже он, прекрасно знавший Кобу, не всегда мог определить, что скрывается за его словами.

Вот и сейчас Сталин поднялся, неспешно прошелся по кабинету и остановился над расстеленной у приставного столика картой Московского оборонительного района, на которой были нанесены позиции немцев после того, как их оттеснили от стен города.

— О Власове газеты много писали еще до войны, — сказал Сталин, все еще не отрывая взгляда от карты.

— И уже тогда ему многие завидовали, — воспользовался Лаврентий сделанной Сталиным паузой. — У меня целая папка доносов на него, большинство из которых написана самими красными командирами.

— О нем писали как о лучшем генерале Красной Армии, — не обратил внимания на его слова Коба. — Разве правильно было бы, если бы генерал, который еще недавно оставался примером для многих старших командиров армии, во время войны никак не зарекомендовал бы себя? Считаю, что это было бы неправильно. Окопных героев-красноармейцев у нас много. Наши газеты, — цинично постучал вождь мундштуком по номеру «Красной звезды», которую только что просматривал, — рождают их каждый день. А где герои-генералы? Вспомни: Гражданская война породила целую плеяду полководцев — Буденного, Ворошилова, Фрунзе, Чапаева, несколько других, при одном упоминании имен которых враги вздрагивали. А кого, какого полководца, породила эта война? Мы с тобой, Лаврентий, знаем, что Москву спасала вся армия, то есть любой солдат, где бы он ни сражался; а еще мы знаем, что ее спасал весь народ. Но сам этот народ хочет знать имя полководца — спасителя столицы. То имя, которое сам же и назвал нам. Когда народ хочет видеть в своих массах прославленного героя, он его не ищет, он его… порождает.

— Это правильно, — согласился Берия, но таким тоном, словно не подтверждал слова вождя, а затравленно огрызался. Он прекрасно понимал, к чему ведет Сталин. Он мог бы назвать с десяток имен генералов, которые считали Власова любимчиком Верховного, подозревая, что вождь умышленно «сотворяет» из этого выскочки образцово-показательного комдива.

Сталин вернулся в свое кресло и с минуту молча курил, глядя в пространство перед собой.

— Власов будет здесь через час, — медленно, отчеканивая каждый слог, произнес он. — Отсюда бывший командарм 20-й армии выйдет в звании генерал-лейтенанта и в должности заместителя командующего Волховским фронтом. Тем самым, создавая который, мы рассчитывали оттянуть от Ленинграда значительную часть немецких войск. Может ли появление под Ленинградом «спасителя Москвы» остаться незамеченным Верховным командованием вермахта и самим Гитлером? Не может! — решительно повел он дымящейся трубкой. — Тем более что мы поручим ему еще и командование 2-й Ударной армией, которая пока что своего предназначения не оправдывает. А все газеты напишут о том, что перед отправкой на фронт я принимал генерала Власова у себя, наградил его и повысил. Что ты думаешь по этому поводу, Лаврентий?

Берию так и подмывало поинтересоваться: «По поводу чего — награды и повышения?», однако он понимал, что подобных шуточек Сталин не воспринимает. И, что самое страшное — не прощает. Поэтому член Государственного Комитета Обороны решил пуститься в штабную заумь:

— Само появление Власова в штабе Волховского фронта, — глубокомысленно произнес он, — уже заставит командование вермахта подбрасывать туда свежие подкрепления, которые фюрер, очевидно, вынужден будет снять с направления главного удара, то есть московского. А может, и ленинградского.

— Правильно, немцы решат, что основные наши усилия будут теперь направлены на волховский театр военных действий. Они подумают, что мы станем перебрасывать туда значительные подкрепления из-под Москвы, готовясь к мощным весенним наступательным операциям под Ленинградом. И мы не станем скрывать от разведки противника, что готовы усилить ударную армию Власова, ну, скажем, гвардейским корпусом, который на самом деле еще даже не сформирован.

— Это, конечно же, заставит немцев отвлекать свои свои силы от Ленинграда, — с какой-то внутренней душевной ленцой подыграл Берия вождю.

— Они попытаются как можно скорее разгромить фронтовые силы Мерецкова и Власова. На самом же деле укреплять Волховский фронт мы пока что не станем, и впредь будем гнать немцев подальше от Москвы. Само же появление там генерала Власова поднимет дух бойцов фронта.

«Какого дьявола?! Зачем он мне все это говорит?!» — нервно вопрошал про себя Берия, пытаясь уследить за стратегическим ходом мыслей Верховного главнокомандующего. Но, словно бы уловив его терзания, Сталин вдруг сказал:

— А чтобы появление на Волховском фронте Власова стало более заметным, вместе с ним в штаб Мерецкова поедешь ты, Лаврентий. А также Ворошилов и Маленков. Можешь взять еще кого-нибудь из товарищей. Заодно посмотрите, в каком состоянии находится наш недавно сформированный Волховский фронт, а также внимательно присмотритесь к работе Мерецкова.

Теперь все становилось на свои места. Появление в штабе фронта Власова с целой плеядой генералов будет воспринято и Мерецковым, и всем его командным составом как «черная метка», после «вручения» которой дни командующего фронтом сочтены. Правда, пока что не совсем ясно, каковой будет дальнейшая судьба Мерецкова, но то, что генералу сразу же захочется пустить себе пулю в лоб, — это понятно и психологически объяснимо.

— Если надо, поедем, Иосиф Виссарионович, — оживился старый чекист, чувствуя, как в нем пробуждается азарт охотника. Но именно эта оживленность почему-то заставила Верховного напрячься и пристально взглянуть на «палача народов», как однажды перед казнью назвал Лаврентия один из старых, каторгой и ссылками закаленных большевиков. — Я не о том, Иосиф Виссарионович, — покачал головой Берия, уловив ход его мыслей. — Просто, пусть враги видят, как мы ценим «спасителя Москвы».

Берия уже направился к двери, когда за спиной его раздался прокуренный хрипловатый голос Сталина:

— Какой же все-таки этот Гитлер дурак! С его военной техникой и моей армией мы с ним вскоре владели бы всем миром.

Услышав это, Берия встрепенулся так, словно получил пулю в спину.

 

7

Это была их прощальная прогулка. В штабе генерала Гелена решили, что опасность ареста Власова миновала, поэтому командарму следовало возвращаться в Берлин и заниматься своим Русским освободительным движением.

Еще несколько дней назад командующий РОА встретил бы это «изгнание из Эдема» с огромным облегчением человека, который и так потратил массу времени впустую. Но теперь он вдруг почувствовал то же самое, что обычно чувствовал всякий фронтовик, так и не успевший насладиться тыловыми прелестями краткосрочного отпуска. И формулировалось это чувство всей философской глубиной старой житейской мудрости: «А куда, собственно, торопиться?!»

— Вам не кажется, Андрэ, что между постелью и политикой мы должны изыскивать нечто третье? — Власов не знал о нравоучительных диспутах, происходивших в последние дни между Хейди и ее матерью, поэтому вопрос показался ему настолько же философским, насколько и некстати храбрым.

— На чем бы мы с вами, доктор Хейди фон Биленберг, ни остановились, так или иначе оно будет относиться то ли к постели, то ли к политике. Весь тот рай посреди войны, который мы с вами устроили себе, возможен только на таких условиях.

Солнце заползало в просвет между двумя мрачными вершинами, разгораясь в нем, словно костер колдуна — в пещере.

Они лежали на небольшой, окруженной орешником поляне, и страсть, зарождавшаяся в их объятиях, разгоралась вместе с пламенем вещего колдовского светила. Жара наконец-то спала, затихли голоса бродивших неподалеку мальчишек, и горная расщелина, в которой нашли приют эти двое, постепенно наполнялась блаженственной тишиной и столь же блаженственной прохладой.

Санаторное бытие все ощутимее томило Власова, и он вырывался из стен «Горной долины», будто из-за колючей проволоки концлагеря, чтобы здесь, на склонах невысокой гряды, развеивать ностальгию и приглушать все еще напоминавший о себе комплекс невольника.

— Это действительно рай, — Хейди шаловливо оттолкнула Андрея, улеглась на спину и потянулась, призывно приподнимая едва прикрытую тонкой розоватой кофточкой грудь. — Но почему «посреди войны»? Почему определять следует именно так? Почему не посреди мира? Посреди всего мира, воюющего и невоюющего; посреди всего сущего… Который мы должны изменить. И начать с того, что изменить представление о вашей России, о Германии, о самой Европе. Но, прежде всего — нашей с вами России, мой генерал генералов.

— И все это должны сделать мы с вами, Хейди?

— А почему бы не попытаться? Этого же стремились достичь генерал Франко и этот ваш генерал, как там его?.. — она сморщила лоб и умоляюще посмотрела на Власова. Но тот понятия не имел, о ком Хейди завела речь. — Неужели вы не в состоянии вспомнить?

— Генерал Краснов?

— О нет, Краснофф — это мелковато, — по-русски произнесла она, брезгливо как-то сморщив свой носик. — Я имела в виду генерал Денникофф.

— Деникин, что ли? — иронично осклабился командарм. — Господи, только не сравнивай меня с этим твоим «Денникоффым».

— Почему? Завидуете ему? Или он вам? — совершенно серьезно поинтересовалась Хейди.

— Какая к черту зависть?!

С именем Деникина у него, бывшего красного командира, ассоциировалась вся Гражданская война. Очевидно, поэтому Власов так трудно шел на контакты с бывшими белогвардейцами, так осмысленно не доверял им и так бессмысленно всех их подозревал в стремлении сорвать формирование полноценной освободительной армии. Но как он мог объяснить это Хейди, да и нужно ли было вводить ее в мир своих симпатий, страхов и подозрений?

— Понятно, в вашем представлении этот Денникофф слишком незначителен.

— Слишком, — подтвердил Андрей.

— Если вы, господин командующий, считаете кого-то из великих «слишком незначительным», говорите об этом прямо. Я пойму. — Власов недоверчиво взглянул на Хейди, пытаясь уловить в ее голосе и выражении лица какие-то следы издевки, но так и не обнаружил их. — Ясно, что вам это нужно для самоутверждения, генерал.

Рука Власова, доселе блуждавшая по ноге женщины, наткнулась на одну из величайших человеческих тайн и замерла. Укладывая Хейди рядом с собой на плащ, генерал готов был наброситься на нее, однако слова, которыми женщина «охлаждала» его, способны были, как оказалось, открыть в этой немке нечто более сокровенное, нежели он мог добиться своим мужским натиском и минутной страстью. В рейхе у него появилась не просто смазливая женщина, но и влиятельная мудрая единомышленница — вот что было самым важным.

— Не отрицаю, мне еще нужно самоутвердиться, — приостановил он свои ласки, отдавая предпочтение не столько физическому, сколько духовному единению. — Но, самоутверждаясь, я забочусь не о том, как бы низвергнуть былых полководцев-кумиров, а о том, как заполучить солдат и офицеров, в том числе и бывших белых, для собственной армии.

— Вы абсолютно правы, генерал Андрэ: чтобы заявить о себе как о военачальнике, вовсе не обязательно унижать великих предшественников. Вряд ли кто-либо способен будет понять вас так, как понимаю я, Андрэ.

 

8

Вернувшись к себе в кабинет под впечатлением «выстреленных» ему в спину слов Сталина, член Госкомитета Обороны Берия тут же достал из личного сейфа одну из секретных папок собственного досье. На ней характерной восточной вязью было начертано три слова: «Коминтерн. Рейх. Гитлер». Он так давно не заглядывал в эту папку, что поневоле задался вопросом: «А при чем здесь Коминтерн?!» Ах, да… Ну, понятно…

«Может, это свое сожаление по поводу несостоявшегося военного союза с фюрером Коба высказал просто так, про себя?» — спасительно предположил шеф НКВД. Но тут же решительно отмел эту мысль. По горькому опыту он знал, что ничто не требует такой глубинной проработки, как мысль, высказанная вождем «про себя». Так, может быть, Коба решил вернуться к идее тайных переговоров с Гитлером, первый этап которых состоялся в середине октября 1939 года во Львове, сразу же после расчленения Польши? А что, теперь, когда непосредственная опасность захвата немцами Москвы исчезла, самое время сесть с фюрером за стол переговоров и поторговаться. Точно так же, как в свое время два вождя торговались за «польские территории», которые на самом деле являлись территориями Западной Украины и Западной Белоруссии, а также за спорные «румынские территории» в виде Бессарабии.

Если сожаление по поводу распавшегося стратегического союза с фюрером Сталин и высказал «про себя», то почему в его, Берии, присутствии, то есть в присутствии человека, которому и была поручена тогда, в тридцать девятом, подготовка к решающей встрече вождей? Впрочем, сама тайна львовской встречи хранилась в другой папке, а к этой Берия обратился потому, что в ней содержались документальные свидетельства всех тех усилий, которые были предприняты им, дабы подготовить почву для идеологического сближения двух — национал- и интернационал-социалистической — систем. Причем самым серьезным препятствием к этому сближению как раз и стала тогда деятельность на территории СССР штаб-квартиры Коминтерна, который служба безопасности рейха считала порождением не столько коммунистической идеологии, сколько сионистской.

Вот и сейчас среди первых же листов Берия наткнулся на историческую справку, составленную коммунистами, членами оргкомитета Первого конгресса Коминтерна, состоявшегося в марте 1919 года. Так вот, в ней разъяснялось, что на самом деле Коммунистический Интернационал сформировался накануне Первой мировой войны, в Цюрихе, как одно из направлений деятельности… Всемирного еврейского конгресса!

Избрав для своей штаб-квартиры Москву, евреи-коминтерновцы на первом же конгрессе утвердили программу развертывания революционных движений и гражданских войн во всех ведущих странах мира, избрав при этом за образец революцию и Гражданскую войну в России! Как особую реликвию, Берия хранил фотокопию письма начальника Главного управления имперской безопасности Германии Райнхарда Гейдриха, которым тот требовал выдать ему более сорока функционеров Коминтерна и Всемирного еврейского конгресса, виновных в разжигании мировой революции и в провоцировании гражданских войн в Европе.

В исторической справке, которая прилагалась к письму, речь шла, в частности, о попытках спровоцировать гражданские войны в Германии в 1918,1919 и 1923 годах. В ней также утверждалось, что провокационные действия евреев-коминтерновцев привели к созданию в 1936 году в Европе Антикоминтерновского пакта, причем в ряде стран именно они призвали к жизни мощные антиеврейские и фашистские движения.

Однако послание Гейдриха появилось не случайно. Незадолго до этого в Москве побывал шеф гестапо Генрих Мюллер, который подписал с ним, с шефом НКВД Берией, «Генеральный договор о сотрудничестве, взаимопомощи и совместной деятельности между гестапо и НКВД». В этом соглашении было два пункта, которые Берия выделил особо, поскольку акцентировал на них внимание руководитель гестапо. В одном из пунктов говорилось: «Стороны будут всемерно способствовать укреплению принципов социализма в СССР и национал-социализма в Германии, и убеждены, что одним из основополагающих элементов безопасности является процесс милитаризации экономики, развитие военной промышленности и укрепление мощи и дееспособности вооруженных сил своих стран».

А во втором намечалось, что НКВД и гестапо совместными усилиями будут вести непримиримую борьбу с общими врагами. С какими именно? Прежде всего — с «международным еврейством, его международной финансовой системой, иудаизмом и иудейским мировоззрением», а также с «дегенерацией человечества во имя создания евгенических механизмов расовой гигиены».

Прочтя все это, Берия лишь сокрушенно покачал головой. Не хотелось бы ему, чтобы этот документ когда-либо попадал в руки советских идеологов и журналистов, которые не на жизнь, а насмерть ведут сейчас пропагандистсткую войну против гестапо, СС и немецкого национал-социализма. А сомневаться, что рано или поздно текст этого соглашения все равно попадет на страницы мировой прессы, не приходилось. Дело в том, что пункты их с Мюллером творения были рассмотрены на Политбюро ЦК ВКП(б), в постановлении которого говорилось:

«Одобрить договор, подписанный между НКВД СССР и немецкими службами государственной безопасности, о сотрудничестве. В знак искренности взаимоотношений выдать властям Германии бывших ее граждан, которые в настоящее время находятся на территории СССР и причинили своими действиями существенный вред в период работы в Коминтерне.

НКВД СССР надлежит произвести задержание требуемых граждан и обеспечить этапирование спецэшелона для передачи немецким властям. Запросить власти Германии о выдаче советских граждан, эмигрировавших из СССР, которые в силу тех или иных обстоятельств в настоящее время находятся на территории стран, входящих в состав Германии, и причинили своими действиями существенный вред советской власти. Рассмотреть вопрос о целесообразности передачи немецким властям членов семей тех лиц, которые подлежат выдаче нашей стороной. НКВД СССР надлежит подготовить списки граждан, которых необходимо затребовать у немецкой стороны. Списки согласовать с ЦК.

Секретарь ЦК И. Сталин».

Что ж, раз вождь приказал отправляться на Волховский фронт в свите «спасителя Москвы» Власова, он этому приказу подчинится. Но только вряд ли когда-либо этот боевой генерал узнает, о чем Сталин сожалел и в чем укорял фюрера за час до встречи с ним. Как вряд ли когда нибудь узнает, что накануне подписания второго договора о военно-техническом сотрудничестве с рейхом Верховный, очевидно, на всякий случай, запросил от НКВД отчет о том, как выполняется договор между этим «передовым отрядом партии» и гестапо по совместному истреблению деятелей еврейского Интернационала.

Так вот, в справке этой указывалось, что на 20 декабря 1940 года органами НКВД было арестовано сто восемьдесят тысяч триста членов Коминтерна, из которых девяносто пять тысяч восемьсот пятьдесят четыре человека были тут же расстреляны. Большинство остальных погибло уже в советских концлагерях.

«Так как там изрек наш вождь и учитель? — мстительно ухмыльнулся Берия. — Ах, да: „Какой же все-таки этот Гитлер дурак! С его военной техникой и моей армией мы с ним вскоре владели бы всем миром“».

Действительно, «спасителю Москвы» генералу Власову этих терзаний своего Верховного лучше не знать. Впрочем, лучше бы Власову не знать и того, что на самом деле 2-я Ударная была предана, а значит, обречена, еще здесь, в Кремле, в дни его повышения в чине и нового назначения. А не в те роковые дни, когда он станет слать в Генштаб радиограмму за радиограммой с мольбой о поставках боеприпасов, о подкреплении и прикрытии с воздуха, как это обычно происходит, когда генералы чувствуют, что вверенные им части обречены на гибель.

 

9

Хотя корпус санатория, с уютной генеральской палатой в нем, уже был рядом, однако входить на его территорию Хейди не торопилась. Усевшись на один из валунов у края речного обрыва, она забросила ногу на ногу и, обхватив руками колено, долго раскачивалась, словно в кресле-качалке. Власов чувствовал, что Хейди хочет сообщить ему что-то очень важное, но не решается.

— Произошло что-то такое, о чем мне пока что не положено знать? — спросил генерал, прохаживаясь неподалеку от валуна.

— Дело вот в чем, мой генерал генералов: мне удалось разыскать ту женщину, вашу личную повариху, Марию Форотофу.

— Воротову, — машинально уточнил Власов, останавливаясь в двух шагах от Хейди.

— Именно так я и хотела произнести.

— Так вы с ней встречались?!

— Наша первая встреча длилась всего две-три минуты, в присутствии офицера СД. Мы даже ни о чем не успели поговорить, да, по-моему, Воротова даже не успела понять, с кем она разговаривает. На все мои вопросы она отвечала вопросом: «Кто вы такая? Кто вас ко мне прислал?» И поскольку я затруднялась с объяснениями, то бывшая повариха отказалась от беседы со мной.

— Меньше всего мне хотелось, что эта встреча когда-либо произошла, — признался Андрей. — Но еще меньше мне хочется, чтобы из-за меня эта женщина пострадала. Причем пострадала совершенно невинно.

— Ну, не думаю, чтобы так уж невинно. Кое-какой грех за ней все-таки водится.

— Он водится за каждым из нас, — огрызнулся командарм.

— Речь идет о сугубо женском грехе. И, ради бога, не стоит уговаривать меня, Андрэ. Если бы я намеревалась казнить ее, то давно казнила бы. Пока же, наоборот, попросила своих друзей из СД и гестапо, насколько это возможно, облегчить ее участь.

Услышав это, Власов простодушно повертел головой, давая понять, что потерял последнюю нить логики поведения этой женщины.

— Наверное, она все же поняла, кто ты.

— Или кто-то из офицеров подсказал. Как бы там ни было, а сразу же после нашей встречи Марию куда-то перевели. По слухам, ее перебросили в Восточную Пруссию, то ли в лагерь, то ли в разведшколу. Очевидно, командование вермахта не хотело, чтобы вы встречались с ней, Андрэ.

— В штабе побаивались, что это осложнит наши с вами отношения, в стремени, да на рыс-сях. Однако не будем об этом. Итак, что происходило дальше?

— Я попросила своих надежных людей отыскать ее еще раз. Но сделать это очень деликатно. Могу сказать, что занимались поисками друзья моего брата, которые были предупреждены и понимают ситуацию.

— Зря вы все это затеяли, зря! — нервно прошелся Власов по самому краю осыпи. Это было настолько опасно, что в какое-то мгновение Хейди приподнялась от напряжения и проследила, как беспечно он марширует по краю гибели.

— До сих пор я ничего не делала зря, — парировала Хейди, — для этого я слишком горько научена жизнью и достаточно прагматична.

— Зачем вам это понадобилось, в стремени, да на рыс-сях?

— Только для того, чтобы вы опять могли встретиться с ней, Андрэ.

— А зачем мне встречаться?! К тому же сразу напоминаю, что не просил вас организовывать никаких встреч ни с ней, ни с кем бы то ни было из своих бывших сослуживцев.

— Вы не настолько глупы, чтобы приставать ко мне с подобными просьбами. К тому же, насколько мне известно, не склонны к самоубийству. — Хейди вновь иронично взглянула на Власова и отвернулась, нацелив взгляд куда-то в долину. — Даже в тех случаях, когда всякий уважающий себя генерал вермахта неминуемо воспользовался бы личным оружием.

— Не так уж много их воспользовалось, судя по тому, сколько оказалось в плену, — решительно парировал Власов, хотя и понимал, что это не достойно генерала.

— Я подчеркнула: «Уважающий себя», — спокойно уточнила вдова. — Ведь воспользовался же личным оружием мой муж, — продолжала хладнокровно мстить Андрею, — предпочтя позору плена благородную смерть.

— Ну, знаете… — поиграл желваками Власов. Последнее замечание он воспринял, как генерал любой армии мира, — словно пощечину посреди бала. — Я перешел на сторону Германии, чтобы сражаться за освобождение своей Родины. Пустить себе пулю в лоб я всегда успею, в стремени, да на рыс-сях.

— За освобождение? — уже откровенно издевалась над ним Хейди. — Как мило! Не забудьте сообщить об этом фюреру — если только снизойдет до встречи с вами. Он будет счастлив узнать, ради чего — по вашему мнению — на Восточном фронте гибнут лучшие его дивизии.

«Ну и нажил же ты себе врага! — ужаснулся Власов, понимая, что конфликт зашел слишком далеко. — Уж с кем с кем, а с этой женщиной надо быть осторожнее».

— Если моя встреча с фюрером состоится, я скажу ему то же самое, что сказал вам.

— И потом, я не уверена, что вы действительно перешли на сторону Германии. Впрочем, я увлеклась, — неожиданно прервала она монолог в самом устрашающем месте. — Вернемся к Марии Форотофой, — когда Хейди волновалась, русский звук «в» давался ей с особым трудом, — и к вам. Но, прежде всего, к этой вашей, как это у вас там называлось? Ага, к «походно-полевой баб-пфьонке».

— Вот именно: «баб-пфьонке», — грустно улыбнулся Власов, доставая портсигар.

Знал бы он, что Хейди тянет его в горы, на эту святую красоту, ради такого допроса, он, конечно же, попытался бы сбежать в Дабендорф еще вчера. Но кто бы мог предположить, что эта красавица окажется похлеще целого штата присматривающих за ним гестаповцев и СД-эсовцев.

Власов так и не закурил. Измяв и выбросив папиросу, генерал несколько раз прошелся мимо кострища, и Хейди казалось, что он вот-вот скажет ей что-то очень резкое и оставит ее здесь одну. Но вместо этого Андрей уселся на один из валунов, и, обхватив голову руками, впал в забытье.

— Наполеон перед Ватерлоо, — с ироничной жалостью к нему прокомментировала Хейди. Налетевший ветер ерошил ее волосы, превращая голову в воронье гнездо. — Он, видите ли, решается!

— Решается на что?

— Как на что? Идти или не идти к своей бабпфьонке Форотофой, — первой поднялась Хейди.

— Стоп-стоп. Не нравится мне весь этот разговор. Она что, уже здесь?!

— Вполне возможно. Я специально увела вас из санатория и морочу вам голову, ожидая, когда ее доставят.

— Позвольте, но ведь несколько минут назад вы говорили, что ее еще вроде бы только разыскивают.

— Разве? Странно.

В ту же минуту из долины, которая подходила к строениям санатория, донеслись звуки автомобильного мотора.

— Судя по всему, это как раз и везут вашу «баб-пфьонку Форотофу», — произнесла Хейди, проследив, как легковая машина скрылась по ту сторону здания, где обычно останавливался транспорт, которым прибывали отдыхающие. Вышел ли кто-либо из нее, этого Хейди и Власов видеть не могли.

— Уму непостижимо!

— Ничего не поделаешь, придется постигать, мой генерал генералов, — с нежной мстительностью посоветовала ему Хейди, решительно направляясь к тропе, ведущей к главному корпусу. — Встретитесь со своей Форотофой, побудете с ней, посоветуетесь, а потом уже будем окончательно решать.

— Странная вы баб-пфьонка, — мрачно и почти оскорбленно ухмыльнулся Власов. — Какого дьявола вы заварили всю эту бурду, да еще и после помолвки? Ведь можно было выяснить все это до нее, в стремени, да на рыс-сях.

— Какой смысл выяснять? Ведь до последнего дня у меня не было уверенности, что вы всерьез намерены жениться на мне. Вот теперь, когда вы официально объявили об этом, можно и столь же официально проверить искренность ваших намерений.

— А если я предпочту остаться со своей «баб-пфьонкой Форотофой»? — спросил Андрей, тоже поднимаясь. — Что тогда вы скажете своим Биленбергам, происходящим от грюнвальдских рыцарей?

С минуту Хейди молча ступала по тропинке впереди него. Казалось, она занята только тем, чтобы внимательно смотрела себе под ноги, и вообще, передвигалась с такой роковой нерешительностью, словно пребывала на заминированном поле.

— Тогда я, очевидно, буду чувствовать себя столь же неловко, как вы сейчас. С той только разницей, что судьей вашей неловкости являюсь я одна, а судьей моей — окажется добрая половина командного состава войск СС, всех, кто знал и знает меня, моего мужа, весь наш род.

Власов уважительно и в то же время виновато помолчал. Это он, для немцев — человек без рода-племени, мог не волноваться за свою репутацию несостоявшегося жениха. У Хейди все выглядело намного сложнее.

 

10

Едва Берия освежил в памяти все, что было связано с «делом коминтерновцев», и вернул эту папку в сейф, как на столе его ожил телефон. Тот самый, «сталинский», прямой.

— Как считаешь, Лаврентий, теперь он… — сделал вождь многозначительную паузу после этого местоимения, — готов будет к важному для нас обоих обсуждению?

«А вот тебе и расшифровка того самого, сказанного вождем „про себя“»! — воинственно улыбнулся Берия, как улыбался всякий раз, когда самоутверждался в своей склонности к предвидению.

— И чтобы готов был, как тогда, во Львове?..

Сталин покряхтел в телефонную, попыхтел своей курительной трубкой и лишь после этого многозначительно подтвердил:

— Как тогда.

— Но тогда мы ничего не теряли, поскольку речь шла о территориях, которые отходили к нам. Вопрос заключался лишь в том, какие именно земли.

— Встречу готовил ты, Лаврентий.

— У меня на столе как раз лежит папка, в которой…

— Знаю, — прервал его Сталин.

— Немцы потребуют Прибалтику и попытаются установить свой «Восточный вал» по Днепру, — сказал Берия, улавливая, чего именно ждет от него Верховный. — Если учесть, что они все еще мечтают о «Восточном вале» по Волге, от Астрахани до Архангельска, то…

— Волги им не видать! — отрубил Верховный.

— И не увидят, это понятно, — по-грузински ответил Берия, нарушая, таким образом, давно заведенное правило их общения, согласно которому первым на грузинский всегда переходил Сталин.

— Внимательно прочти то, первое, мое письмо, — по-русски проговорил Сталин, снимая, таким образом, налет земляческой доверительности, которым всегда сопровождался их переход на язык предков.

Лаврентий понял, что речь идет о том, первом, письме вождя, адресованном послу Германии в СССР Вернеру фон дер Шуленбургу, через которого, собственно, и проходила переписка с фюрером. Ни одного письма, адресованного самому Гитлеру, вождь после себя так и не оставил.

— Только вместо Львова нам теперь стоит предложить фюреру встречу в Ленинграде?

— В осажденном… Ленинграде? — переспросил Сталин и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Берия знал, что при общении с вождем всегда нужно быть внимательным к интонациям и прочим нюансам его речи, а главное, стараться ничего не уточнять. Впрочем, Лаврентий был уверен, что угадал намерение Сталина. Тот готов был предложить фюреру встречу в Ленинграде, но уже после того, как город будет деблокирован. «Так, может быть, — размышлял Берия, — появление на Волховском фронте „спасителя Москвы“ Власова немцам как раз и следует воспринимать как угрозу деблокации, которая приведет к окружению значительной части войск группы „Север“, а значит, и к огромным потерям?! Тем более что прибудет он под Волхов в сопровождении целой плеяды военно-государственных деятелей».

Теперь на столе перед Берией лежала папка под тем же грифом «И.С.», в котором было закодировано сразу два значения — инициалы вождя, с которым были связаны материалы папки, и определение: «Исключительно секретно». Только под еще более лаконичным названием — «Львов». Ну а почему вождь обращал внимание именно на это письмо, Берия догадался сразу, как только перечитал его: «Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу. Я принципиально согласен встретиться с господином Адольфом Гитлером. Неизменно буду рад этой встрече. Организацию встречи я поручил своему наркому внутренних дел тов. Берия. С уважением И. Сталин»[62]Здесь цитируется письмо Сталина послу Германии от 3 сентября 1939 года. Исх. № 960.
.

То, что организацию встречи Верховный вновь поручает ему, Лаврентий понял. Однако понял и то, что вождь хочет, чтобы инициатива проведения такой встречи якобы исходила от него, Берии, и, возможно, еще от кого-то из членов Государственного Комитета Обороны и членов Политбюро. В таком случае Сталин всего лишь вынужден будет «прислушаться к авторытэтному мнэнию группы таварищей».

По документам, которые имелись в этой папке, Берии нетрудно было восстановить и всю хронологию событий. Когда войска рейха уже готовы были растерзать Польшу, рейхсминистр иностранных дел фон Риббентроп, от имени фюрера, предложил Молотову заключить пакт о ненападении, да к тому же сроком на целых двадцать пять лет.

Сталин прекрасно понимал, что соглашаться нужно, но понимал и то, что фюрер, по существу, пытается по дипломатическим каналам купить себе индульгенцию за «польские грехи». Но такая индульгенция, решил он, должна стоить дорого, очень дорого — в финансовом, техническом и территориальном измерениях.

Прежде всего, вождь заставил Гитлера обратиться к нему с личным посланием, в котором тот унизительно просил срочно принять фон Риббентропа как своего личного представителя. Затем к пакту о ненападении, заключенному 23 августа 1939 года, был пристегнут «секретный протокол», гарантировавший переход под юрисдикцию Страны Советов огромной части «польских территорий», уже отмеченных на карте, на которой стояли подписи высоких договаривающихся сторон.

Однако все это стало возможным только после того, как рейх согласился предоставить СССР кредит на триста пятьдесят миллионов марок, по которому обязался поставлять вооружение, двигатели, новейшие металлообрабатывающие станки и многое другое.

«Послу фон дер Шулленбургу. Сообщите рейхсканцлеру Германии Адольфу Гитлеру, что я готов буду встретиться с ним лично 17, 18, 19 ноября 1939 г., во Львове. Полагал бы прибыть специальным поездом и провести встречу в моем вагоне. С уважением И. Сталин».

Из документов следовало, что после появления этого письма Риббентроп вновь примчался в Москву и провел переговоры с Молотовым, которые продолжались с двадцати двух часов почти до четырех часов утра. Берия на встречу приглашен не был, но знал, что в течение первых двух часов вождь сам присутствовал на этих переговорах, хотя, кажется, так и не произнес на них ни слова. Впрочем, для протокола, для фон Риббентропа и фюрера важен был сам факт его пристуствия.

Единственное, на чем стороны тогда не сошлись — даты встречи. Предложенные Сталиным 17–19 ноября фюрера не устраивали. Он не мог ждать целых два месяца! За два месяца его войска способны завоевать территории еще двух таких «Польш»! Поэтому он просит перенести львовскую встречу на месяц раньше. И Сталин соглашается: действительно, почему бы не ускорить развязку всех тех территориальных размежеваний, которые теперь предстояли обоим вождям? А вскоре, точнее, 11 октября, появляется письменная гарантия Сталина того, что он готов встретиться с фюрером уже через неделю: «Послу фон дер Шуленбургу. Прошу вас окончательно считать временем встречи 17, 18,19 октября, а не 17–19 ноября, как это планировалось ранее. Мой поезд прибудет к месту встречи в 15 часов 30 минут 17 октября 1939 г. С уважением И. Сталин».

Решительно захлопнув папку, Берия столь же решительно отсек в своей памяти все, что было связано с этими «делами давно минувших дней». Теперь ему было ясно, что в новом витке большой имперской рулетки Власову отводилась роль фактора устрашения, а значит, и военно-дипломатического натиска. Сталин не уверен, что фюрер согласится пойти на мир, или хотя бы на перемирие.

В любом случае, грустно подытожил Берия, дипломатические маневры обещали выдаться долгими и сложными[64]Попытка установить доверительные контакты действительно была предпринята Кремлем по дипломатическим каналам, через Стокгольм. Существуют сведения, что во время своего пребывания в ставке «Вервольф», что под Винницей (Украина), куда впервые Гитлер прибыл 16 июля 1942 года, он узнал о стремлении Сталина заключить с Германией «почетный мир». Согласно его условиям, стороны должны были вернуться к позициям, на которых они находились до 22 июня 1941 года. Однако фюрера такие условия не устроили. Как минимум, ему нужны были Украина и Прибалтика.
. Но это придет со временем.

 

11

Войдя в палату, Власов увидел сидевшую спиной к нему женщину, показавшуюся совершенно незнакомой. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, она пускала дым в потолок, и так и не оглянулась — то ли не расслышала появления генерала, то ли не снизошла. Сразу же улавливалось что-то фальшивое уже в самой этой позе, которую вполне можно было назвать позой какой-то дешевой, но достаточно мнительной «ресторанной королевы на час».

Приближаясь к ней, Власов успел заметить: крашеные, крученные и взбитые волосы, закрепленные позолоченным гребнем; хромовые немецкие сапоги, черная юбка и зеленый офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта.

Очевидно, Мария до конца намеревалась играть в абсолютное безразличие, дескать, приказали — я и пришла. Что дальше? Но стойло ей взглянуть на Власова, как сигарета в руке воровато задрожала. Едва слышно ойкнув, женщина медленно, обрадованно глядя на генерала, поднялась.

— Господи, Андрей! Товарищ, то есть я хотела сказать, господин генерал… — потянулась к нему руками, но сразу же отдернула их. — Как же безбожно вы постарели!

В свою очередь Власов тоже — но лишь на какое-то мгновение — подался к ней, обнял… Однако Мария сразу же почувствовала: это не то объятие, которым он много раз соблазнял ее там, на фронте. Это не объятие истосковавшегося мужчины, а всего лишь оскорбительная для всякой заждавшейся женщины дань традиции: как-никак столько не виделись…

— Я все понимаю, — прошептала Мария, целуя его в гладко, с немецкой аккуратностью выбритую шею (раньше-то он ее, щуплую, никогда толком не выбривал, всегда кустики волос торчали). — Меня предупредили.

— О чем предупредили, в стремени, да на рыс-сях? — он все же не удержался. Руки поползли по талии, ощупали вызывающе разбухшие бедра, а грудь уперлась в две мощные, по-русски ядреные, груди.

«Как же она, мерзавка, расхорошела! Вот уж, действительно, русской бабе и плен — не плен».

— О том предупредили, что у тебя здесь ихняя, из немок, — пробормотала Мария, — эсэсовка какая-то, в любовницах. Вроде бы даже родственница Гиммлера…

— Кто предупреждал?

— Да этот же твой, капитан-прибалтиец.

— И здесь успел, в стремени, да на рыс-сях! — незло проворчал Власов. — Послал же Господь!

— Когда меня из разведшколы отпускали, заместитель начальника тоже сказал, что звонила фрау Биленберг, родственница Гиммлера. Только поэтому и отпустили.

— Надо же!

Власов растерянно умолк, и Воротова удивленно отстранилась от него:

— Неужели ты действительно не знал об этом? Или так, понтуешь?

— Если честно, не знал. Что в родственниках у нее один высокопоставленный офицер СД из гиммлеровского штаба — это мне известно давно. А вот о Гиммлере почему-то все молчали, даже этот мой капитан.

— Значит, не знал, или не велено было. Не смей ругать его, слышишь!

Власов грустно усмехнулся.

— Не стану, — заверил Марию, предлагая кресло по ту сторону низенького журнального столика.

— Чего улыбаешься?

— Вспомнил, как еще там, во 2-й Ударной, ты, за кого только могла, заступалась. Иногда меня это задевало: как-то оно так получалось, что судьбу майоров, и даже одного полковника, повариха решала.

— И даже одного генерал-лейтенанта спасала, — напомнила ему бывшая штабная повариха. — Причем по-всякому, как только могла.

— Да, вспомнить нам есть что, на рыс-сях. Но, в любом случае, за немку не сердись.

— Я все понимаю. Мужчина ты еще молодой. Но почему немка? Русских к тебе, что ли, не подпускают?

— Говори нормально, здесь не подслушивают.

Но ответил все так же — шепотом, в самое ухо:

— Так надо было. Политика. Без этого не пробьешься.

— А представь себе, каково пришлось мне, грудастой русской бабе, — безо всякой горечи, уже смиренно, сказала Мария. — Но ты не думай: по рукам, как другие, все равно не пошла, — сразу же спохватилась она. — Не скурвилась, до офицерского борделя не докатилась.

— И даже сама стала офицером, — поспешил увести ее от этой, крайне неприятной для них обоих, темы Власов. Поскольку сам он вдруг почувствовал: «А я вот скурвился! До самого что ни на есть борделя. И даже не офицерского. Но кому об этом расскажешь?»

— Кстати, чин офицерский мне дали тоже благодаря твоей бабе-немке.

— Что-что ты сказала?! — потянулся к ней через стол генерал.

— Что слышал. Баба твоя, эсэсовка, позвонила кому-то там из командиров, а затем, говорят, из штаба Гиммлера позвонили и, как видишь, из унтер-офицеров — сразу в лейтенанты. Всего две недели назад.

Откинувшись на спинку кресла, Власов с минуту очумело смотрел на Воротову. Затем сорвал очки и, нервно протирая их, спросил:

— Слушай, ты ничего не путаешь, не придумываешь?

— Когда мы встретились, я тоже спросила, зачем она это сделала. Знаешь, что она, глядя на мои погоны, сказала? «Отныне пристрелю каждого, кто осмелится сказать, что у генерала Власова был роман с какой-то там поварихой. Все-таки с военнослужащей из офицеров — оно как-то пристойнее».

— Видно, я действительно недооцениваю эту свою вдову, — улыбаясь, покачал головой Власов. — Она значительно влиятельнее, нежели я предполагал.

— Я тоже так поняла, что баба она по-настоящему мудрая. Другая на ее месте тут же загнала бы меня в концлагерь, а то и сразу в крематорий, а эта в лейтенанты вывела. Ты вот, командармом будучи, о чине моем не позаботился, а она…

Власов поиграл желваками и промолчал.

— …да все я понимаю, не слушай ты меня. Какие там чины, в этих проклятых волховских болотах?! А Хейди эта твоя… Она ведь не только мудрая, но и властная. Ты, генерал, держись за нее. Меня уже, считай, нет, а она всегда рядом. И больше тебе опереться в этой чертовой Германии не на кого.

— Вроде как благословляешь.

— Хвали Господа, что хоть есть кому благословить.

— Где ты сейчас? В разведке?

— Вроде бы. Сама толком не пойму. Но обучение в разведшколе через месяц завершаю — это ясно. Оказалось, что у меня ко всему этому талант: и к стрельбе, и к ориентированию на местности и по радиоделу. А главное, я прошла через фронт и достаточно обстрелянная. Ну а туда, в послевоенную Советскую Россию, мне — чтобы так, под своими документами — дороги, как ты понимаешь, генерал, уже нет. Как и тебе.

— Сейчас мне позволили сформировать Русскую Освободительную Армию. Настоящую армию, из нескольких вполне боеспособных дивизий, а не то, что было раньше — отдельные роты да приданные вермахту батальоны.

— Не думаю, что немцы окончательно решатся на такое. Боится Гитлер наших русских дивизий, где бы они ни находились. Что по ту, что по эту сторону — боится, и все тут.

— Это он раньше боялся, — нервно отреагировал Власов. — Раньше, понимаешь? Тогда политика была иная, и виды на победу — тоже иные. Но теперь все изменилось. Теперь фюрер готов передать мне многих пленных, перебежчиков, даже часть остарбайтеров. И технику — тоже. Словом, как только подготовку свою закончишь, к себе переведу.

— Нет. И не думай об этом!

— Что значит «нет», в стремени, да на рыс-сях?!

— Не пойду я к тебе, Власов. Как говорят, отходилось-отлюбилось.

— Если ты в этом смысле, то я не в любовницы тебя зову, сам понимаю, что «отходилось-отлюбилось». Кадрами у меня заниматься будешь, тогда уж о повышении в чине подумаем.

— Нет, Власов, даже не пытайся меня вербовать. Не пойду я во второй раз во «власовцы».

И опять генерала резануло это ее обращение — «Власов». Никогда раньше Мария к нему так не обращалась.

— Не пойму я тебя, Мария. Ведь теперь это уже будет наша, русская, армия! Куда ж тебе? Со своими, русскими, все же лучше.

— А мне и с теми, и с теми — по-всякому бывает, — скабрезно осклабилась Воротова, но, словно бы опомнившись, тотчас же согнала эту ухмылку. — Где свои, но те, что хуже чужих, и где чужие, с которым еще кое-как можно ладить, — с этим мы, Власов, уже после войны разбираться будем. Но только хватит с меня новгородских да волховских болот, генерал, — еще жестче ответила Мария.

Смуглолицая, широкоплечая, с округлившимися щеками, она представала сейчас перед генералом совершенно не той разбитной поварихой, которую он в свое время откровенно насиловал в сарайчике, на окраине какого-то лесного хуторка. Однако насильно Воротову пришлось брать только в первый раз, после этого она стала вести себя с такой прямотой и непосредственностью, словно они женаты уже много лет. В большинстве случаев она сама выбирала и время, и место, в котором можно было уединиться.

А поскольку сделать это в условиях штаба армии было непросто, случалось так, что они несколько раз рисковали быть застуканными на месте «преступления». Но всякий раз Воротова вела себя на удивление храбро, а со временем оказалось, что ей попросту нравится отдаваться вот так, ежеминутно рискуя. Она словно бы не понимала, что рискует своей репутацией не она, а командарм, над боязненностью которого еще и подтрунивала.

Однако так было раньше, там, в лесах под Волховом. А теперь перед ним стояла лейтенант вермахта. И в выражении ее лица, во взгляде, в манере держаться уже проявлялось что-то офицерско-вермахтовское — холодное, надменное и… отталкивающее.

— Может, мой отказ служить в русской армии кажется тебе странным, однако намаялась я с тобой. Так намаялась, что с меня хватит. И когда ты с остатками своей Освободительной Армии вновь окажешься в окружении, но теперь уже в окружении красноармейцев, водить и спасать тебя по окрестным лесам придется уже твоей Хейди.

— Этой не придется.

— Вот видишь… — неопределенно как-то молвила Мария, а немного помолчав, добавила: — Но хотелось бы видеть, как у нее это будет получаться. Кстати, как хоть она в постели? С ней у тебя лучше выходит, чем со мной? Не ехидничаю, просто спрашиваю.

— Сейчас мы говорим не об этом, — резко осадил ее Власов. — Если передумаешь, сразу же дай знать. Не хочешь в кадровики, в разведотдел армии определю, женщинами-разведчицами командовать будешь. Сразу же «капитана» присвою.

— Я ведь уже сказала: не пойду я в твою Русскую Освободительную, чтобы во второй раз «власовкой» становиться. Хватит с меня. И еще скажу тебе, генерал: не верят уже в твою Русскую Освободительную. Никто не верит: ни русские, ни немцы. Припоздал ты с ней. В сорок втором создавать надо было.

— Не от меня это зависело. Не позволяли мне.

— А теперь позволяют? Знаешь, что теперь тебе позволяют? Повести десятки тысяч русских на скорую, верную и совершенно бессмысленную гибель. И вести их на эту гибель, или не вести — теперь это уже зависит, прежде всего, от тебя, Власов. Тут уж ты свои грехи на фюрера не спишешь.

Генерал достал портсигар, открыл его, закрыл и вновь открыл. Хейди настолько резко пресекала его тягу к курению, что даже с Марией он курить уже побаивался.

— Правильно делает, что запрещает, — уловила суть его маеты Воротова. — Тем более, что она еще и врач. Но, чтобы не мучиться, лучше закури.

— Мне долго не сообщали, где тебя держат. Несколько раз пытался выяснить, но ты знаешь, как здесь…

— Да и не очень-то удобно было генералу, командарму РОА, судьбой какой-то там поварихи интересоваться, — подсказала ему Воротова.

— А потом жизнь закрутила…

— …а тут еще немка. Не в обиде я, дело житейское. — Мария опустилась в кресло, но буквально через минуту вновь поднялась и потянулась к Власову. — Как думаешь, переспать с тобой мне позволят?

— Что ты: какое там «переспать»?! — возразил Власов. Его всегда поражала та непосредственность, с которой Воротова говорила обо всем том, о чем всегда принято было говорить намеками даже между мужем и женой.

— Тогда не будем дразнить гусей и изводить самих себя, — тяжело вздохнула она, опускаясь назад в кресло. Стол был уставлен двумя бутылками вина и двумя порциями лангета. Тут же лежала коробка конфет швейцарского производства. — А хочется еще раз переспать с тобой. Очень хочется. Понимаю ведь, что в последний раз.

— Сама сказала: не будем дразнить гусей. Смотри, какой стол нам накрыли.

— По нынешним временам — щедро, — перехватила его изголодавшийся взгляд гостья. — Я вот и есть не стала. Все — твое. Истощавший ты какой-то: что после Москвы, что под Волховом, что здесь. Чего так? — с тоскливой грустью осматривала его Мария, и было в этом взгляде не столько женского, сколько материнского. — Паек-то и зарплата небось генеральские? Ты бы не стеснялся, прикупал кое-чего.

— Хватит причитать надо мной, — поморщился Власов.

— Тогда всего лишь скажу, что я ведь тоже… не из монастырской кельи к тебе. Генерал один немецкий, эсэсовский, наведывается. Молодой еще, едва сорок стукнуло. На русскую, видите ли, потянуло, на «любовницу Власова».

— Что, тебя так и называют — «любовницей Власова»? — пропустил командарм мимо ушей все, что касается ее любовника.

— Знал бы ты, что о тебе самом говорят. Я когда там, за линией фронта была…

— Что-о?! Тебя уже засылали в советский тыл?

— А тебе разве ничего не рассказывали обо мне? — в свою очередь удивилась Мария.

— Что и когда мне могли рассказать? О том, что ты жива, я узнал полчаса назад, в подворотне санатория.

— Тогда извини, тоже особо рассказывать не стану. И давай выпьем, а то у меня горло, как песком протерли.

 

12

Они выпили за Россию, за всех тех ребят, что остались под Волховом; и за тех, кто теперь, уже по эту сторону фронта, усеивает своими телами все пространство, от Польши до черт знает покуда.

— Значит, ты все же у них в разведке, — вернулся Андрей к прерванному разговору. Теперь, после двух фужеров вина, Мария показалась ему еще красивее и соблазнительнее. Но он решил: не время затевать что-либо. Нужно продержаться. Как в окопе, во время психической атаки. — Когда в первый раз забросили?

— Уже через четыре месяца после пленения. Вместе с группой наших, русских. Подучили меня на радистку, по ускоренной программе, и забросили.

— Неужели настолько доверяли, в стремени, да на рыс-сях?

— Я ведь у них так и проходила по документам — то ли жена, то ли основательная любовница генерала Власова. А поскольку о тебе они были наслышаны, то и во мне почему-то не сомневались. Сдавались-то вместе. Господи, как вспомню, как мы сдавались!

Словно в прорубь головой. Боже мой, — простонала Мария, — знал бы ты, сколько страху натерпелась, когда тебя увезли, а я осталась с этими живодерами! Как я тебя проклинала, как донимала упреками: «Ему хорошо, к нему относятся как к генералу! А что будет со мной?! Неужели не мог спасти? Увезти с собой». Привыкла, что ты командарм и все тебе подвластны. Не понимала, что плен — и для генерала плен.

— Я и сам понял это не сразу, — признался Власов, вновь берясь за бутылку. — Ну да стоит ли об этом? И сколько же раз ты успела побывать за линией фронта?

— Самой с трудом верится, трижды. Не могу понять, как уцелела. Многие и по первому разу в небеса уходят. Во время последней заброски одного своего, из группы, который решил в НКВД податься и меня прихватить — отсидим, дескать, свое, и на Волгу поедем, поженимся, — на месте пристрелила. Потом еще двоих раненых… Тоже пришлось. Но и после этого вернуться не могла. Добро, хоть рация работала. К тому же группой командовал какой-то известный немецкий диверсант, точного имени которого никто из нас не знал. Ради его освобождения немцы бросили в прорыв две роты твоих «власовцев», как их теперь называют, да какой-то полубелорусский-полуукраинский полицейский батальон. Словом, отбили они на одну ночь тот поселок, в который мы с вечера, под видом окруженцев, прокрались — вроде бы к родным местам возвращаемся.

— Ну и как они к нам относятся: к РОА, к Русскому комитету?

Мария помолчала, выпила вина, закусила и вновь помолчала.

— Да как относятся? Как и положено: развешивают попавшихся в плен «власовцев» по всем фонарным столбам, какие только подвернутся. Сама видела четверых на площади одного городка: «Месть власовцам, предавшим свой народ и армию! Так будет с каждым…» И все такое прочее. Знаешь, я ведь уже давно смерти не боюсь. Одного только смертельно опасаюсь — попасться в руки коммунистам. Даже мертвой. Над мертвой тоже ведь надругаются.

— Не думай об этом, в стремени, да на рыс-сях. Опять засылать в тыл нашим, то есть в тыл к красным, не собираются?

— Два месяца назад вернулась из партизанских лесов. После того как один немецкий генерал надо мной опеку взял, за линию меня больше не посылают. Зато почти два месяца провела с группой «красных партизан» в лесу, по эту сторону фронта. В подсадной партизанский отряд играли. Сколько там бывших активистов через наши руки, да через гестапо и полицию прошло, — врагу бы лютому этого не знать.

— То есть все это время ты проводила в лесу, в землянке?

— Только пару недель. Потом меня в канцелярию немецкую, уже вроде как бы от партизан, пристроили. Там полегче было. Знаешь, — понизила она голос, оглядываясь на дверь, — я там документами запаслась. На нас обоих. Вроде мы в партизанском отряде были. Под другими фамилиями, конечно. Все, кто подписывался в них, да печати ставил — на том свете. Те же, кто может пригодиться в роли свидетелей, остались. Надо будет — подтвердят. Может, после войны как-нибудь под чужими именами приживемся, затеряемся? Если, конечно, прижмет.

Власов рассмеялся и, поднявшись из-за стола, нервно прошелся по комнате.

— Ты что, всерьез считаешь, что мне можно будет спастись в этой проклятой стране, где меня чуть ли не каждый второй армейский офицер в лицо знает? Не говоря уже об энкаведистах, в стремени да на рыс-сях. Да тысячи солдат, служивших со мной, кто под Львовом, кто под Киевом…

— Все, кто тебя способен признать, уже или перебиты, или на таких должностях, что до глухой деревни, где мы с тобой на первых порах осядем, не дойдут. Или, может, ты в Германии решил остаться?

— Не знаю, — дальнейший разговор на эту тему показался генералу бессмысленным. — Пока ничего не знаю. Могу я что-либо сделать для тебя?

— Ничего, — почти не задумываясь, ответила Мария. — Там, на тумбочке, кажется, фотография этой твоей Хвойды?

— Хейди.

— Так и говорю.

Когда Мария хоть немного хмелела, сразу же начинала вести себя вызывающе. Эта черта осталась у нее еще со времен Волховского фронта.

— Можно посмотреть? А то я так хорошенько к ней и не присмотрелась.

Не дожидаясь согласия, Воротова подошла к тумбочке, взяла фотографию в картонной рамочке с рисованными цветочками.

— На лицо — так вроде бы ничего… Не такое лошадиное, как у многих других немок, но…

— Что «но»?

— Сам видишь, что «но», — резко отреагировала Мария. — Сюда взгляни, — ткнула пальцем в грудь. — Доска доской. У нее же, как говорят украинцы, «ни цыци, ни пиз…»

— Прекрати! — холодно вскипел Андрей, вырывая у Воротовой фотографию. — Тебя это не касается.

— Да ты не обижайся. Что увидела, на то и показываю. В конце концов, у нас в России и таких тоже любят. Но только от сильной кобельей тоски. Надеюсь, меня отсюда отвезут? — вскинула подбородок и обиженно одернула китель. — Прикажешь отвезти, или ты здесь уже никому ничего приказать не можешь, Власов?

— Отвезут тебя, Воротова, отвезут. Ты говорила, что получила чин лейтенанта по ходатайству Хейди…

— Не по ее ходатайству. Она лишь поддержала.

— Значит, ходатайствовал твой страдатель-генерал?

— И он — тоже руку приложил. Однако свои чины, как и две медали в придачу к Железному кресту, тем самым местом, на которое ты, будучи командармом, так зарился, я не зарабатываю. Понял, генерал?

И Власов был поражен, увидев перед собой окаменевшее лицо, с застывшей на нем маской неприкрытого, уже вполне «великогерманского», презрения.

— Начинаю понимать, в стремени, да на рыс-сях, — почувствовал, как горло его судорожно сжимается от ярости. Причем сжимается вместе с душой.

Власову вдруг показалось, что за те несколько минут, которые он провел с Воротовой, перед ним одна за другой предстали три совершенно не похожие друг на друга женщины, каждая из которых по-своему помнила его, по-своему любила и по-своему презирала. И какое счастье, что он не может сколько-нибудь долго задерживаться здесь! Потому что долго терпеть эту — одну в трех, теперь уже одинаково ненавистных ему — женщину он не смог бы.

— А заготовленные мною документы я все-таки сохраню. Спрятала их в надежном месте. На тот случай, когда и в Германии нас, «влассовцев», — это свое «влассовцев» она произнесла, как что-то убийственно презренное, — начнут отстреливать точно так же, как отстреливают в России… По всей Европе флажками обставят, как волков в степи. И оружие в трех тайниках, вместе с кое-каким золотишком, там, в России, припрятала. Кто знает, а вдруг пригодится? Я подробно опишу места расположения тайников и передам это описание тебе. На тот случай, если самой мне до конца войны дожить не случится, или же пути наши разойдутся.

— Предусмотрительно, — признал командарм. — И щедро.

— Жизнью, войной да партизанщиной — причем по обе стороны фронта — ученая. Такая наука зря не пропадает. Не провожай меня. Где там твой капитан, душа его навыворот?!

— Капитан! — тотчас же позвал Власов.

— Здесь я, господин генерал, — почти мгновенно возник на пороге Штрик-Штрикфельдт.

— Проведите лейтенанта к машине и проследите, чтобы ее тотчас же отправили, но чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.

— Как и доставили сюда, — зачем-то уточнил капитан. — В сопровождении двух эсэсовских унтер-офицеров.

— Даже? — удивился Власов. — Генеральский эскорт. Надеюсь, они обеспечат вашу безопасность, лейтенант?

— Не волнуйтесь, господин генерал. В Германии обо мне заботятся куда аристократичнее, нежели в России, — насмешливо добавила она, давая понять, что в жизни ее изменилось не только то, что одного генерала она умудрилась променять на другого. Вместе с генералом изменились и страна, народ, культура.

Да, это действительно была уже совершенно не та женщина, с которой он блуждал когда-то по волховским лесам и которую однажды, в порыве не столько любви, сколько отчаяния, брал в каком-то заброшенном окопчике буквально на виду у проходивших мимо — метрах в двухстах, по ту сторону речушки, — немцев. Возможно, даже из ярости. Прощаясь с жизнью.

А еще — это совершенно не та женщина, которая, всякий раз рискуя жизнью, словно волчица, добывала для него пропитание, рыская по окрестным, простреливаемым немцами, окруженцами и сельскими отрядами самообороны селам…

«А ведь Хейди прекрасно понимала, что сегодня перед тобой предстанет уже совершенно иная Мария „Форотофа“, — вдруг открыл для себя Власов. — Знала, знала Биленберг о вояжах Марии за линию фронта, о наградах, добытых вовсе не тем, чем очень часто добывали их себе походно-полевые жены многих комбатов и комдивов. О ее эсэсовском генерале знала… Поэтому и свела нас только для того, чтобы… окончательно развести. При этом была уверена, что совершенно ничем не рискует».

* * *

Оставшись в одиночестве, генерал один за другим опустошил два бокала вина и, почувствовав, что основательно пьянеет, решил: теперь он может предстать и перед Хейди Биленберг.

— Простите, капитан, — покаялся он, вновь увидев в прихожей Штрик-Штрикфельдта. — Я ведь не знал, что вы давно успели предупредить Хейди о существовании Воротовой.

— Только потому, что меня попросили подготовить фрау Биленберг к восприятию этой информации. Которая, так или иначе, дошла бы до нее.

«Неужели речь идет о Гиммлере?» — удивился командарм. Из знакомых только он знал о существовании поварихи Воротовой, и только он мог попросить, а точнее, приказать Штрик-Штрикфельдту подготовить ревнивую Хейди к появлению соперницы.

— Считайте, что вы, капитан, поступили правильно.

— Будь я чуть набожнее — перекрестился бы. Я-то как раз боялся, что этим своим предупреждением подставляю вас. Когда мужчина оказывается между двумя женщинами, это пострашнее, чем на передовой, на голой равнине, под перекрестным огнем. Кстати, нам, господин генерал, тоже пора уезжать.

Власов непонимающе уставился на капитана, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Почему вы считаете, что пора? И куда мы должны уезжать?

— Париж нас пока не ждет, поэтому придется обойтись Дабендорфом. Дня на три-четыре, не больше. Впрочем, кто способен предсказать, как там все сложится.

— Мы ведь планировали свой отъезд на завтра. Только не убеждайте меня, что не знали об этом задолго до появления здесь Воротовой.

— Не хотелось портить вам свидание, господин генерал.

— Что тоже по-мужски.

— Отъезжаем через двадцать минут. Иначе не успеем к поезду Машина уже ждет нас. Я помогу перенести вещи.

— Но не могу же я покинуть это богоугодное заведение, не попрощавшись с Хейди.

Капитан задумчиво и сугубо по-русски почесал затылок.

— Может, в данной ситуации будет лучше — не попрощавшись? Взять и уехать, а потом позвонить, написать. Пригласить в Дабендорф. Две женщины в течение получаса — это, извините, господин генерал, и вне постели тяжеловато.

— Так-то оно так, но потом это уже будет совершенно иной разговор, в стремени, да на рыс-сях. Поэтому лучше сейчас.

— Как минимум десять минут у вас еще найдется, — пожал плечами Штрик-Штрикфельдт. — Но задерживаться не стоит.

— В Дабендорфе что-то произошло? Или, может, в Берлине? По-моему, вы нервничаете, капитан.

— Нервничаю не я, а известный вам абверовский генерал Гелен.

— Он-то с какой стати? Теперь мы — вооруженная сила, и наша боеспособность…

— Простите, господин генерал, однако ситуация изменилась, и теперь уже сам генерал Гелен выразил неудовольствие вашим длительным отсутствием в штабе РОА.

Выйдя во двор, Власов с удивлением обнаружил, что Мария все еще не уехала: она стояла у машины, опираясь рукой о капот, а по обе стороны от нее, словно изваяния, застыли — с автоматами наперевес — рослые эсэсовцы.

«Ждала, когда ты выйдешь, чтобы еще раз попрощаться», — истолковал это ее ожидание Власов. И был крайне удивлен, что Мария не окликнула его, не помахала рукой. Едва завидев генерала, она демонстративно отвернулась, молча села в машину и уехала.

— Как считаете, капитан, возможно, у нее была какая-то просьба, с которой так и не решилась обратиться?

— По-моему, она поняла, что идете не к ней, — с хитринкой в голосе прокомментировал Штрик-Штрикфельдт.

— Но зачем-то же она меня ждала.

— Только для того, господин генерал, чтобы убедиться, что вы идете не к ней.

— Проверить свою женскую интуицию хотела, что ли?

— Скорее, убедиться, что в состоянии окончательно порвать с вами.

 

13

Когда Власов постучал в кабинет Хейди, она беседовала с каким-то тучным штандартенфюрером СС. Разговор происходил на повышенных тонах, и, насколько генерал сумел уловить, суть его сводилась к условиям, в которых пребывал в санатории этот эсэсовский полковник.

Андрей заглянул, давая понять Хейди, что очень нужно переговорить с глазу на глаз, но она в это время всецело была занята пациентом и на появление жениха почти не отреагировала. Если, конечно, не считать высокомерно-удивленного взгляда, которым удостоила появление здесь русского.

Поняв, что визит оказался несвоевременным, Власов несколько минут нервно прохаживался по приемной, сопровождаемый насмешливо-хитроватым взглядом засидевшейся в секретаршах морщинистой австрийки.

— Вы могли бы вызвать фрау Биленберг? — наконец не выдержал он пытки ожиданием. Помня, что точно такой же пытке подвергается сейчас и Штрик-Штрикфельдт, очевидно, обязавшийся непременно, уже сегодня, вернуть его в Дабендорф.

— Это невозможно, господин русский офицер.

— Генерал, — нервно поправил ее Власов.

— Если вы так считаете, — пожала плечами секретарь. Она прекрасно знала, в каком Власов чине и в каких отношениях с Хейди. Но она «всего этого» не одобряла. В том числе не одобряла и того, что Власов до сих пор не надел немецкий мундир, как это сделали все его штабные офицеры, и не носил знаков различия. В конце концов, сама Эльза была дочерью и женой офицеров. Стоило ли удивляться, что она упорно продолжала обращаться к Власову «господин русский офицер» и демонстративно не делала никаких поблажек, пытаясь низводить его до уровня случайного просителя. — Госпожа Биленберг явно не одобрит этот мой поступок.

— Но скажите, что ее жду я.

— Вы? — наивно удивилась Эльза, что в устах ее прозвучало, как: «А кто вы, собственно, такой?!». — Но вы же сами видели: у нее в кабинете штандартенфюрер Вольке. Из гестапо. Кстати, ее давнишний знакомый, — не отказала себе в удовольствии Эльза еще раз ранить русского, исподлобья проследив за его реакцией.

— Здесь он такой же пациент, как и все остальные, — ревниво заметил Власов, не столько для Эльзы, сколько для того, чтобы погасить вспышку раздражения.

— Ошибаетесь, господин русский офицер. Это все мы, в конечном итоге, пациенты штандартенфюрера СС Вольке. По крайней мере до тех пор, пока он возглавляет земельное отделение гестапо.

Впав в еще большее смятение, Власов решительно шагнул к двери и, уже без стука, отворил ее. Генерала поразило, что штандартенфюрер и Хейди еще несколько секунд спокойно беседовали между собой, словно не замечали его появления.

— Фрау Биленберг, мне очень хотелось бы переговорить с вами с глазу на глаз. Буквально несколько минут.

— Но я сейчас занята, — спокойно ответила Хейди, улыбаясь Вольке. — Вы же видите.

— Это связано с моим отъездом в Берлин.

— Тем более, — процедила вдова.

— Кто это такой? — тут же побагровел штандартенфюрер. — Судя по произношению, это или поляк или чех.

— Русский.

— Русский?! — подхватился штандартенфюрер, набыченно глядя на Андрея. — Только его здесь не хватало! Что ему нужно в санатории СС?

— Это не просто русский, он еще и генерал.

— А мне плевать на то, что он был генералом. Теперь он пленный. И место ему — в лагере.

— Но это генерал Власов, — только теперь Андрей почувствовал, что Хейди развеяла маску злорадного безразличия и слегка обеспокоилась. В любом случае, ей не хотелось, чтобы штандартенфюрер ушел от нее в ненависти. — Тот самый генерал, который создает русскую армию.

— Русскую? — располневшая шея тучного полковника побагровела, как раскаленная гильза. — Он… создает русскую армию?!

— Да нет же, господин Вольке, генерал Власов и его солдаты служат Германии.

Командарм не сомневался, что штандартенфюрер давно понял, кто перед ним, но продолжает амбициозно ломать комедию.

— Генералы, которые служат Германии, носят знаки различия вермахта! — жестко парировал штандартенфюрер. — В том числе и русские генералы. Мне это известно. А этот ходит, как обозный вольнонаемный или какой-нибудь хиви из захудалого тылового артдивизиона.

По тому, как резко отреагировал Вольке на этот аргумент Хейди, Власов видел, что полковник не только прекрасно понял, с кем имеет дело, но и давно осведомлен о том, что Власов упорно отказывается надеть мундир немецкого генерала.

— Перед вами генерал-лейтенант, — задело теперь уже и Власова. — Который присягал фюреру так же, как и вы. И будьте добры соблюдать субординацию.

Приземистый штандартенфюрер едва достигал груди Власова, он даже приподнимался на носках, чтобы показаться чуть повыше, хотя мысленно все еще господствовал над русским. Он подступил поближе к нему и, задрав голову, вызывающе смотрел на генерала, недвусмысленно прощупывая при этом пальцами кобуру.

— У гестапо, господин русский генерал, собственная субординация, позволяющая даже рядовому СС стрелять в любого русского, вплоть до маршала. Какое безобразие, что до сих пор вас об этом не уведомили!

— Успокойтесь, успокойтесь, штандартенфюрер, — поняла Хейди, что стычка зашла слишком далеко. — Кроме всего прочего, этот генерал — мой жених. Только вчера мы помолвились.

Вольке взглянул на Хейди так, словно ему вдруг явилась дева Мария — обнаженная и в совершенно нетрезвом виде.

А ведь еще несколько мгновений назад штандартенфюрер смотрел на нее умиленно-влюбленными глазами. Не только затерявшийся в горной долине санаторий, но и сама эта женщина казались ему символами уже послевоенной, респектабельной жизни, немецкой мечты. И вдруг…

— Этот русский, — вмиг сорвавшимся голосом молвил он, — стал вашим, вдовы офицера СС, женихом?!

— Что вас смущает, господин Вольке?

— Но ведь вы же!..

— Если вы решились поздравить меня, штандартенфюрер, то делайте это менее эмоционально.

— Считаете, что в Германии найдется хотя бы один офицер, а тем более офицер СС, который решится поздравить вас с этим, — кивнул Вольке своей непомерно большой головой в сторону Власова, — выбором?!

В этой ситуации Хейди держалась прекрасно. Она достала из стола зеркальце, кокетливо посмотрелась в него и великосветски повела плечами:

— К вашему сведению, штандартенфюрер, в течение последних дней я только и делаю, что принимаю поздравления. Причем одним из первых поздравил рейхсфюрер СС Гиммлер.

— Рейхсфюрер?! — астматически выдохнул Вольке. — Этого не может быть!

Она сочувственно взглянула на Вольке и еще более внушительно продолжила:

— Времена пошли такие, господин штандартенфюрер, что теперь многое может быть, а главное, со всяким может случиться. Поэтому не нагнетайте ненужные страсти. Тем более что вы прекрасно знаете, где и в качестве кого служит мой брат. Или, может быть, вам напомнить? — спросила начальница санатория все тем же спокойным, уравновешенным тоном. И все же в голосе ее появились какие-то угрожающие нотки.

Напоминать Вольке не пришлось, поскольку в этом не было необходимости. Хейди и так никому не позволяла забывать, что брат ее служит в канцелярии Гиммлера. Хотя о том, что сам Гиммлер тоже является не только родственником, но и другом их семьи, ее личным покровителем, — позволяла себе говорить, как теперь понимал Власов, крайне редко.

— Если я не пристрелил вашего русского в этом же кабинете, то лишь потому, что по-прежнему с искренним уважением отношусь к вашему брату, — решил полковник в упор «не заметить» появления в их разговоре очень опасного действующего лица — командующего войсками СС.

— Напрасно вы так разволновались, господин штандартенфюрер, — попыталась угомонить его Хейди. — Устраивайтесь, у нас в санатории вы прекрасно отдохнете.

— Только из уважения к вашему брату! — просипел штандартенфюрер, решительно направляясь к двери. У него явно что-то не ладилось с гортанью. — Но и в этом случае я не позволю учить меня субординации русским, которых производят здесь в генеральские чины, вместо того, чтобы производить в повешенные! — яростно прохрипел он, уже стоя в приемной.

А затем Власов отчетливо услышал, как, уже за дверью приемной, штандартенфюрер на последней ноте своей сиплости прошипел:

— Русише швайн!

Власов встретился взглядом с Хейди, но та повелительно покачала головой: дескать, не смей слышать этого.

 

14

Хейди сама закрыла дверь кабинета, затем налила из графина минеральной воды и поставила перед Андреем. Этот жест примирения показался Власову пределом великодушия и мужества.

— Садитесь, генерал генералов. Инцидент, конечно, оставил неприятный осадок. Но согласитесь, что в нем есть и кое-что поучительное.

— В том, как стойко вы за меня вступались?

— Прежде всего, в том, что, может быть, хотя бы после этого инцидента станете появляться в обществе, как подобает настоящему генералу, в мундире и при регалиях, а не в этом своем лагерном балахоне, то ли вольнонаемного, то ли дезертира.

— Значит, вы тоже решили не щадить меня? — удрученно пробубнил Власов.

— Это претит моей гордости — щадить. Почему десятки других ваших генералов и офицеров давно носят немецкие мундиры? Что мешает вам, командующему, последовать их примеру?

— Осознание того, что я все еще командую русской, а не германской армией.

— А я хочу, — перегнулась она через стол и слегка приглушила голос, — чтобы вы командовали и германской. Чтобы чувствовали себя генералом, способным командовать любой европейской армией, а то и всеми вместе.

Андрей удрученно развел руками: не дано. И это еще больше не понравилось Хейди.

— Кстати, я предпринимаю все возможное, чтобы вы попали на прием к Гитлеру, мой генерал генералов. Мои друзья выбирают момент, который бы наиболее соответствовал и настроению фюрера и военно-политической ситуации.

— Вот как? — оживился Власов. — Это было бы очень важно для меня.

— И если иногда здесь у меня засиживаются высокопоставленные чины от СС, то вовсе не для того, чтобы они пополняли ряды ваших врагов, а чтобы вы — лично вы, генерал — находили в их среде будущих союзников.

— Стычка с Вольке планов ваших не изменит?

— Не думаю. Штандартенфюрер тоже заинтересован в получении доступа к фюреру.

Она налила себе минералки и залпом осушила фужер, хотя внешне волнения своего никак не выдавала. Он давно заметил странное явление: чем больше возбуждена Хейди, тем речь ее становится более спокойной и взвешенной. Иное дело, что в то же время она становится и более жесткой.

— Чего вы еще ждете от меня, генерал Власов?

— Уже ничего, — поднялся Андрей.

— Тогда зачем таились? Насколько мне помнится, мы уже попрощались.

— Насколько мне помнится, прощался я с Марией Воротовой, а не с тобой, — вновь перешел Власов на «ты», считая, что официальная часть встречи завершена.

— Ах, вот оно что! И вы явились поведать мне, что между вами больше ничего нет? — поднялась Хейди, стараясь не обращать внимания на трель некстати проснувшегося телефона.

— Поскольку это действительно так. Считай, что у тебя больше нет оснований для ревности.

— Ревности?! — рассмеялась она, приподняв и вновь бросив трубку на рычаг. — Это у генерала Броделя нет больше оснований ревновать, а значит, и препятствовать твоему появлению в приемной, хоть Гиммлера, хоть Гитлера. А ему очень не хотелось, чтобы ты попал к рейхсфюреру СС.

— Генерал Бродель?! — поморщился Власов. — Что-то не припоминаю такого. Кто это?

— Новый «командарм» вашей походно-полевой жены. Она что, так и не назвала его имени?

«Так вот о каком генерале она мне все время толковала!» — вспомнил Власов, но вслух произнес:

— Я и не требовал этого. С какой стати я стану вмешиваться в личную жизнь лейтенанта вермахта Воротовой?

— Но я веду речь не о личной жизни вашей фронтовой баб-пфьонки. Меня удивляет, что вы так и не поинтересовались, от кого именно следует ждать самой неприкрытой вражды. Кто из генералов способен помешать вашему доступу к самым высоким кабинетам Берлина и к самым глубоким бункерам «Вольфшанце».

— Что с вами происходит, Хейди?

— Я потрясена — вот что со мной происходит! Меня поражает то, как беззаботно вы ведете себя в этот ответственный для России момент. Как слабо врастаете в берлинскую верхушку, предпочитая вариться в собственном, российском, солдатском пшенном, котле.

Власов закрыл лицо руками и нервно помассажировал его кончиками узловатых дрожащих пальцев.

— Возможно, вы правы.

— Это свое неуверенное «возможно» — сразу же, причем очень смело можете исключить. Вы уже давно не военнопленный, мой генерал генералов. И даже не временно освобожденный из лагеря. Пора отрешаться от своего лагерного прошлого, от синдрома лагерника, от привычки ощущать себя «пусть униженным, зато живым».

— Я не Наполеон, Хейди.

— Почему же тогда наш фюрер уверен, что он, Адольф Гитлер, ни в чем не уступает великому корсиканцу? Он уверен, а вы — нет? Чем это объяснить?

— Но ведь мы-то с вами знаем, что великому корсиканцу он все же уступает, — задело Власова за живое. Кстати, кто такой этот генерал Бродель? — буднично, устало спросил Власов, доставая из кармана портсигар. Он пытался закурить, но, встретившись с суровым взглядом начальника санатория, покорно положил портсигар на стол перед собой.

— Обычный генерал, как и многие другие.

— Тогда почему вы так взъерошены?

— Меня не генерал Бродель раздражает, меня раздражаете вы, мой генерал генералов. Ваша неуверенность в себе. Неуверенность, за которую даже мне становится неловко.

— Что-то раньше я не слышал его имени. Но точно знаю, что к верхушке рейха он не принадлежит.

— Чтобы шкодничать, как шкодничает этот генерал, вовсе не обязательно возглавлять Генеральный штаб вермахта или Главное управление имперской безопасности. Достаточно страстно возжелать, чтобы русский генерал Власов никогда не переступил порог кабинета рейхсфюрера СС Гиммлера, доктора Геббельса и многих других кабинетов, не побывав в которых, этому самому Власову рассчитывать, собственно, не на что.

— Значит, мои неудачи на этом поприще…

— Нет, воздействуют и другие факторы. Но генерал Бродель… Поначалу я не могла понять, чем вызвано такое внимание этого служаки к вашей особе. Пока мои друзья из службы безопасности СС, призванной следить за моральной чистотой ее рядов, как святая инквизиция — за непорочностью средневековых монахов, не вышли на его «русскую». Это они неожиданно открыли для себя и для меня, что, оказывается, его любовница — та же русская повариха, с которой сдался в плен генерал Власов. Теперь вам понятно, каким образом оказалась здесь ваша Форотова? — в этот раз Хейди умышленно употребила свое начальное «Фо», чтобы подразнить Власова.

— Понятно.

— Неужели вы думаете, что в каком-либо ином случае я стала бы разыскивать эту фронтовую девку? И если мы дали ей возможность увидеться с вами, то делали это по двум причинам: чтобы насолить генералу Броделю и чтобы заставить ее повлиять на своего генерала-любовника не вмешиваться в дела командарма Власова. Она же должна будет предупредить Броделя: еще одно вмешательство, и руководство гестапо передерется с руководством СД за право первой следственной ночи по «делу генерала Броделя».

Власов нервно передернул подбородком, но так и не нашелся, что ответить Хейди. Эта, новая версия появления у него в номере бывшей походно-полевой заставила генерала совершенно по-иному взглянуть на связи и возможности Хейди. И еще раз, теперь уже более основательно, убедиться: насколько полезной она может быть в добре, настолько же опасной — в гневе и ревности. Другое дело, что ни то ни другое она, к счастью, пока что не демонстрирует.

— Надеюсь, теперь генерал Бродель успокоится и ей ничего не будет угрожать, — довольно невнятно проговорил он, вставляя в немецкую речь русские слова. Однако Хейди уже научилась понимать этот его суржик.

— Если вы решите поделить ее с генералом Броделем, он сумеет примириться и с этим, настолько далеко зашло его увлечение Марией. Их обоюдное увлечение друг другом — так будет точнее…

«А вот теперь она бьет по твоему самолюбию, — понял Власов. — Похлеще, чем только что бил коротышка-штандартенфюрер».

— Я окончательно уступаю «баб-пфьонку Форотову» вашему генералу, Хейди, — поднялся Власов. — Постарайтесь довести это до его сведения. Пусть успокоится.

* * *

Машинально, по привычке, козырнув, Власов оставил кабинет Хейди и направился к поджидавшему его Штрик-Штрикфельдту.

— Минуточку, господин генерал, — вдруг появилась на крыльце Хейди.

Власов решил, что она догнала его специально для того, чтобы совершить «обряд прощального поцелуя», и покорно вернулся к крыльцу.

Однако та и не думала впадать в сантименты.

— Увлекшись всяческими выяснениями и нравоучениями, — сдержанно молвила Биленберг, — я забыла сказать вам главное.

— Что именно? — постарался Власов произнести этот вопрос как можно мягче.

— Поверьте, что я проигнорировала бы и выпады генерала Броделя, и всю эту историю с русской и их амурными делами. Но дело в том, что это мои друзья упорно ходатайствуют перед Гиммлером, фельдмаршалом фон Кейтелем и перед фюрером о присвоении вам чина генерал-полковника.

И вновь, в который уже раз в течение нынешнего дня, Власов замер от удивления.

— Хотите сказать, что по ходатайству ваших друзей я могу стать генерал-полковником?!

— Что вас так удивляет? Вы назначены были командовать армией. Русской Освободительной Армией. У вас будет много дивизий. Численность армии будет увеличиваться. Я тоже кое-что смыслю в этом. Не забывайте, что я немало времени провожу в кругу военных и у самой у меня чин майора медицинской службы. Хотя, каюсь, в мундире тоже появляюсь крайне редко, считая, что, прежде всего, я врач, а потом военный человек.

— Ни Верховное командование сухопутных войск, ни фюрер не пойдут на то, чтобы повышать меня в чине, — растерянно пожал плечами Власов. — И потом, мне вполне достаточно чина генерал-лейтенанта, в котором я уже командовал армией.

— Решительно не согласна! — резко прервала Хейди. — Если вы серьезно решились начинать освободительную войну в России, то чин генерал-полковника вам нужен уже хотя бы для того, чтобы со временем получить чин фельдмаршала, или, по-вашему, генерала армии.

«Она и в этих тонкостях уже успела разобраться! — поразился командарм напористости Биленберг. — Основательно готовится к царствованию, основательно!»

— Но дело даже не в этом, — неожиданно продолжила Хейди. — Чин генерал-лейтенанта вы получили из рук Сталина, против которого сейчас решили повернуть штыки своих солдат. И об этом вам будут постоянно напоминать и враги ваши, и друзья. Этим же фактом вы ставите в неловкое положение и наш генералитет. А теперь получается, что чин генерал-полковника вы получите из рук фюрера. Следовательно, никакой штандартенфюрер СС, не говоря о прочих армейских офицерах, не осмелится всерьез усомниться относительно вашего положения в рейхе.

 

15

Первый, с кем Власов встретился, когда прибыл в свою ставку в Дабендорфе, был уже знакомый ему полковник Меандров, лишь недавно назначенный начальником офицерской школы РОА. Напросился на прием сам полковник, поскольку у него накопилось немало вопросов: где будет размещаться школа, кто ее обязан обмундировывать и финансировать, какие сроки подготовки курсантов, и не следует ли создать при этой школе унтер-офицерское отделение?..

Но дело в том, что Власов и сам еще не знал ответов на них, поэтому единственное, что они с капитаном Штрик-Штрикфельдтом, как представителем штаба Верховного командования сухопутных войск, могли делать, — это записывать вопросы полковника, и обещать. При этом все трое оставались недовольными подобным занятием.

Меандров уже попрощался и был в проеме двери, когда Власов неожиданно задержал его, попросив Штрик-Штрикфельдта оставить их вдвоем.

— Мне следовало сделать это еще раньше, — загадочно улыбнулся капитан, закрывая за собой дверь.

Власов подошел к окну, молча осмотрел залитое солнцем предгорье и, подождав, пока полковник остановился рядом с ним, негромко, словно опасался подслушивания, потребовал:

— А теперь начистоту: что там на самом деле произошло, под городом Островом, с вашим лжепартизанским отрядом?

— Вам уже доложили об этом рейде?

— Было бы странно, если бы не доложили.

— Операцией занимался абвер, и она была строго засекреченной.

— Вы не поняли: я спросил, что там на самом деле произошло.

— Да ничего особенного.

— Это не разговор. Я задержал вас не для того, чтобы мы жеманничали друг перед другом, в стремени, да на рыс-сях…

— Но, видите ли…

— Отставить, полковник. Меня можете не опасаться. Важно знать истинную причину.

— Очевидно, вы считаете, что ложный отряд я создавал только для того, чтобы помочь бывшим пленным вернуться в Красную Армию?

— А почему я не должен так считать?

— У вас нет оснований.

— Не уверен.

Власов достал из приставной тумбы бутылку вина и налил полковнику и себе. Меандров заглянул в бокал, поморщился и поинтересовался, нет ли водки или, на худой конец, шнапса. Однако ни того ни другого в загашнике у командарма не оказалось. Тяжело вздохнув, Меандров взялся за бокал с вином с таким отвращением, словно знал, что в это питье ему добавили яда.

— И потом, важно не только то, что мне известно о том или ином событии, но и как я отношусь к нему.

Меандров затравленно посмотрел на генерала, недовольно покряхтел, но затем взял себя в руки.

— Извините, господин генерал, но если бы я узнал, что вы, лично вы, настроены формировать подобные лжедиверсионные отряды, я бы тотчас же пристрелил вас.

— С чего это вдруг? — невозмутимо поинтересовался командарм. — Из ненависти ко мне, или из жалости к России?

— Из ненависти к коммунистам и всем, что с ними связано. Даже Россию готов возненавидеть, поскольку в ней правят коммунисты.

На удивление, Власов воспринял его клятву-угрозу совершенно спокойно. За время, которое он потратил, чтобы прижиться в Германии, утвердиться в ней в роли лидера Русского освободительного движения, ему приходилось выслушивать и не такие экзальтации.

— Вы все верно поняли, полковник: мне нужны именно такие люди — преданные нашему движению. Но еще больше мне нужна ясность. Еще одно такое массовое предательство «русских освободителей», — и мы полностью дискредитируем саму идею нашего движения. Поэтому садитесь, курите, и спокойно, вдумчиво излагайте, в стремени, да на рыс-сях…

С минуту Меандров курил и молчал. Генерал тоже закурил и терпеливо ждал.

— В отраде оказалось человек двадцать лагерников, для которых главным было — вырваться из бараков и получить оружие. Причем несколько из них оказались из бывших уголовников. Эти — как цыгане: лишь бы конь да чистое поле.

— Согласен, отбор придется ужесточить. И мы ужесточим его.

— К тому же нас направляли в карательные экспедиции против партизанских деревень. И в этом ошибка: нельзя бросать людей, которые, яд-рена, сами только вчера вырвались из немецкого лагеря, на подобные операции. Да еще так сразу, не давая им опомниться.

— Считаете это главной причиной? — не мог скрыть своего разочарования Власов.

— Даже многие немецкие солдаты относятся к подобным операциям с презрением.

— Ладно-ладно, — вдруг занервничал Власов, как всегда, когда речь заходила о просчетах немцев и об их отношении к русским. — Не время обсуждать тонкости. Важно знать, что вы — действительно тот человек…

— Какой именно?

— Который способен возглавить десантно-диверсионные части. Без них, как вы понимаете, Русская Освободительная, по существу, полупартизанская, армия просто немыслима. Нам понадобится немало мобильных отрядов, способных действовать самостоятельно. Состоять они должны из хорошо обученных, решительных людей, готовых к тому, что их будут забрасывать в различные районы России, в зависимости от ситуации. Именно эти отряды будут «прореживать» и обескровливать ближайшие тылы большевиков для продвижения основной массы войск.

— Учитывая, что в отдельных случаях диверсионный отряд может нанести куда больший урон противнику, внести больший хаос в его тылы, взбудоражить население, нежели наступление нескольких обычных окопных дивизий, — охотно поддержал его Меандров, чувствуя, что в лице Власова нашел единомышленника. Не в пример многим другим фронтовым офицерам, в том числе и немецким, через головы которых ему пришлось пробивать идею создания воздушно-диверсионных частей.

— О планах работы самой офицерской школы, которая находится сейчас в стадии формирования, мы с вами, полковник, поговорим чуть позже. Но уже сейчас присматривайтесь к будущим курсантам, а главное, к офицерам, способным войти в командный состав наших диверсионных групп. Теперь, под конец всеевропейской бойни, когда становится очевидным, что вскоре нашей армии предстоит превратиться в повстанческо-диверсионную, я все больше начинаю полагаться именно на такой род войск.

— Немцы, судя по тому, как они поклоняются Отто Скорцени, тоже начали понимать их значение.

— Кстати, о Скорцени. Было бы неплохо наладить сотрудничество с его людьми, с курсантами «Фридентальских курсов». Вам приходилось слышать о полковнике Курбатове?

— О беляке-семеновце? Да уж, прогулялся этот князюшка по всей Руси, яд-рена. Хар-рактер, скажу я вам. Да и силища. Встречаться не приходилось, но…

— Не зря немцы сразу же ухватились за него. Сразу прибрали к рукам, вместе с его спутником, бароном, как его там…

— Фон Тирбахом, — подсказал Меандров. — Знатная белогенеральская фамилия.

— Где они оба сейчас?

— Князь Курбатов, насколько мне известно, вроде бы в Северной Италии, под крылом Муссолини. Обучает итальянских диверсантов.

— Значит, скоро Муссолини, в свою очередь, окажется под крылом у него.

— Что же касается барона фон Тирбаха, то о нем мне ничего не известно. Он — немец, ему проще. Он вернулся на родину. Говорят, где-то здесь даже обнаружился замок его предков, баронов фон Тирбахов.

— Все верно, этот не наш. А вот Курбатова надо бы попридержать при себе.

— Если только захочет иметь дело с «красноперами», — безо всякого энтузиазма поддержал его Меандров. И Власов понял, что тот опасается конкуренции. — Вы же знаете, что беляки не очень охотно идут на сотрудничество с нами. Все время чувствую, что мы оказываемся в военно-политической западне, между белыми, красными и немцами, при этом всеми ими презираемые.

— Отставить, полковник. Вскоре все обернется так, что и немцам, и белякам придется нас возлюбить. Причем крепко возлюбить, в стремени, да на рыс-сях. Если только захотят выжить.

Власов цедил остатки вина и задумчиво смотрел в окно. Ему вдруг, совершенно некстати, вспомнилась оголенная фигурка Хейди при свете луны, в ту, первую, ночь, которую они провели в ее служебной обители. И тропа, по серпантину которой они бродили два дня назад, пробираясь к вершине горы. Как-то неожиданно он почувствовал, что та, русская, ностальгия, так рьяно истощавшая его в первые дни пребывания в Германии, давно развеялась. Появилась ностальгия баварская, альпийская. Ему все чаще чудился этот горный край, этот санаторий, и женщина, которая словно бы ниспослана ему Богом… Чего еще желать человеку, почти чудом уцелевшему в распроклятой войне, на полях которой уже полегли миллионы?

«Угомонись, генерал! Забываешь, что эта женщина уже видит себя правительницей России и смотрит из окон своего санатория так, словно стоит у бойниц Кремля, — с некоторой досадой напомнил себе генерал. — В отличие от тебя, вчерашнего пленника, она решительно настроена говорить с Европой „языком Бонапарта“. Вопрос в том, готов ли точно так же говорить ты сам. А ведь не готов, черт возьми; признайся себе, что не готов!»

— Очень скоро мы точно так же позволим себе презирать тех и тех.

— Думаете, успеем, господин генерал?

— Уверен.

Это было неправдой, уверенности не только в успехе действий Русской Освободительной Армии, но и в самой целесообразности ее создания у него становилось все меньше. Но маховик сотворения войска уже был запущен, а события давно развивались по сценарию, в тайны сотворения которого его попросту забыли посвятить.

— То есть, я так понимаю, что принято решение делать ставку на американцев?

— На кого же еще?! Уж не на французов ли? Ну, можно еще на англичан. Однако англичане всегда появляются там, куда уже ступили американцы. Скандинавы тоже могут окрыситься, требуя вернуть Финляндии все то, что захвачено Советами в Финскую войну, на Карельском перешейке. Конечно, это не те союзники, которые способны поддержать настолько, насколько этого потребуется, тем не менее… Правда, нам невыгодно отдавать то, что издревле находилось под российским державным гербом, однако в деталях и тонкостях будем разбираться потом.

— Жаль, что так долго не позволяли нам создавать полноценную русскую армию…

— Как только закончится война — а закончится она, судя по всему, поражением для немцев, — они поймут, но будет слишком поздно. И тогда уже…

Власов умолк. Полковник смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых удивление граничило с едва скрываемым ужасом.

— Вы уверены в этом?

— Вы же военный человек, штабист. Неужели не в состоянии проанализировать положение на фронтах?

— Мой штабной опыт позволяет анализировать любую фронтовую обстановку, господин генерал-лейтенант. Но существуют еще и факторы сугубо политические. А здесь, в Германии, в этом хаосе мировой войны, когда интересы многих бывших союзников и, наоборот, бывших врагов, переплетаются самым невероятным образом… Мне казалось, что англо-американцы попросту не допустят окончательного разгрома Германии.

— Отставить, полковник. Еще как допустят. С превеликим удовольствием. Но как раз тогда они вспомнят о наличии Русской Освободительной Армии. Той единственной, которая способна воевать с русскими по-русски, чему никак не могут научиться они сами. Что вполне устраивает всех без исключения.

— Неужели все настолько плохо?

— Возможно, будет еще хуже, чем мы себе представляем.

— А вы говорите: «штабной опыт»! Что мы можем здесь со своим опытом?

— Кое-что все-таки можем. Например, создать армию.

— Но вы же сами…

— Отставить, полковник. Нужно создавать армию! — постукивал он кулаком по столу. — Немедленно создавать ее. Русскую. Освободительную. Несмотря ни на что. Никогда уже в обозримом будущем мы не получим возможности создать ее вот так вот, на чужой территории. Имея в своем распоряжении сотни тысяч пленных, перебежчиков, остарбайтеров. Никогда, никакая сила не сможет потом, после войны, оторвать такую массу люда от родных очагов, вооружить и нацелить на борьбу с коммунистами. Вот почему… Во что бы то ни стало…

— Мне нравится ваша решительность, господин командарм.

— В конце концов, Германия не обязана заниматься освобождением России из-под ига большевиков. Это наше дело, русских патриотов. Наша святая — перед Богом и народом — обязанность.

— Что тоже верно.

— Поэтому у меня еще один, прямой и честный вопрос: вы, господин Меандров, лично вы, к борьбе за освобождение, борьбе, которую по-настоящему мы будем разворачивать уже после окончания Второй мировой войны, — готовы?

Меандров замялся, прокашлялся.

— Готов, господин генерал.

— Отставить, полковник. Это разговор не в стремени, да на рыс-сях. Мне важно знать, действительно ли вы готовы.

— Готов, Андрей Андреевич.

Власов передернул губами, как делал всегда, когда что-то в словах собеседника не нравилось ему А он терпеть не мог, когда кто-либо из офицеров обращался к нему по имени-отчеству. К тому же он почему-то не верил этому запоздавшему к весенней стае грачу. Слишком долго этот полковник ошивался где-то на задворках, словно бы слыхом не слыхал ни о РОА, ни о Русском освободительном движении. Не очень-то он доверял таким запоздавшим полковникам-подполковникам из тех, что давно вырвались из лагерей военнопленных, а то и никогда не попадали в них.

— Ладно, полковник, служба покажет, — мрачно капитулировал Власов перед авторитетом Штрик-Штрикфельдта. — Как я уже распорядился, возглавите офицерскую школу. Время и служба все прояснят.

— Рад служить, господин генерал.

«Ишь ты!.. — проворчал про себя командарм. — „Рад служить!“. Еще метки от красноармейских шпал-ромбов не выцвели, а уже рапортуют, как заправские беляки!»

 

16

— Хайль Гитлер! — сдержанно приветствовал Скорцени бригаденфюрера Кранке, выполнявшего теперь обязанности адъютанта и личного секретаря Гиммлера. — Доложите рейхсфюреру, что я прибыл по его приказанию.

— Рейхсфюрер знает, и просил подождать, — опустил Кранке глаза на кипу каких-то бумаг.

— Как долго это может длиться?

— В приемной господина рейхсфюрера СС это всегда длится долго, — невозмутимо просветил его адъютант.

В СД ни для кого не оставалось тайной, как Кранке, этот несостоявшийся диверсант, получивший генеральский чин, несмотря на несколько бездарно проваленных операций, по-черному завидовал Скорцени. Но как же болезненно, в какой тоске и безнадежности это проявлялось!

Правда, к чести бригаденфюрера, до сих пор зависть эта не сопровождалась жаждой мести. Он как бы не замечал Скорцени, в упор не замечая при этом и его достоинств, его подвигов. Может быть, только потому, что завистников оказалось слишком много, он, первый диверсант рейха, до недавнего времени все еще ходил в майорах СС. Но что поделаешь, смиряться с придворными завистниками всегда было уделом героев нации.

— Ждать действительно придется долго, — едва заметно улыбнулся генерал СС улыбкой слуги, которому приказано вежливо унизить гостя.

— И с чем это связано? — суховато поинтересовался Скорцени.

— Видите ли, у рейхсфюрера сейчас находится генерал Власов.

— Простите?.. — поморщился обер-диверсант рейха, которого даже фюрер теперь не решался надолго задерживать в своей приемной.

— Я сказал, что рейхсфюрер принимает русского генерал-лейтенанта Власова, — высокомерно объяснил адъютант Гиммлера. — Бывшего командующего какой-то из разгромленных нами советских армий.

Скорцени ошалело промычал что-то нечленораздельное и удивленно повертел головой, словно пытался вернуть себе утраченную ясность сознания.

— Да-да, — вежливо добивал его бригаденфюрер, — того самого красного генерала, предавшего свою армию и вместе с поварихой сбежавшего к врагу. Ка-кая мразь!

— Очень точное определение.

— Лично я не стал бы принимать такого перебежчика, Скорцени, — теперь уже доверительно сообщил адъютант, почувствовав в нем единомышленника. — Понимаю, рейхсфюрер вынужден исходить из высших интересов империи, тем не менее лично я принимать бы его не стал.

— Почему бы вам так прямо и не заявить об этом рейхсфюреру, господин адъютант? — осадил его начальник диверсионного отдела Главного управления имперской службы безопасности.

— Очевидно, вы не так поняли меня, — растерянно уставился на него Кранке. — Это я к тому, что понимаю всю обязательность решения своего шефа.

Скорцени спокойно выдержал вопросительный взгляд генерала, снисходительно ответил на него многозначительной паузой и лишь затем примирительно произнес:

— Значит, рейхсфюрер все же вызвал к себе этого русского генерала Власова? Любопытно-любопытно. Думаю, что вскоре для моих парней появится много интересной работы.

— В России диверсантам работы всегда хватало, уж мы-то с вами, Скорцени, понимаем это, как никто другой, — некстати намекнул на свое причастие к диверсионному братству несостоявшийся обер-диверсант рейха. И сразу же благодушно добавил: — Если учесть, что этот русский только что вошел, томиться вам выпадет еще минут двадцать. Поэтому советую присесть.

Однако Скорцени не спешил воспользоваться его приглашением. Тем более что сообщение Кранке сразу же породило у начальника диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности массу вопросов, которые высшему по чину благоразумнее задавать стоя.

— Я понимаю, господин бригаденфюрер, что это не столь важно. Но все же. Вы не в курсе: Власов сам попросился на прием? Или, как я уже предположил, был вызван?

— Это действительно не имеет особого значения, — откинулся в кресле адъютант. — Но могу сообщить: рейхсфюрер приказал мне срочно выловить этого красного, — поморщившись, Кранке насмешливо взглянул на дверь кабинета. — «Разыскать и пригласить» — так было сказано. Поверьте, это оказалось непросто.

— Наверное, потому что искать вы его пытались в лагерях военнопленных?

— В каких еще лагерях, Скорцени?! — ухмыльнулся бригаденфюрер. — Этот русский генерал напрочь забыл, что такое лагерь и похлебка военнопленного.

— Вот видите, как давно я не интересовался этим проходимцем, — нашелся Скорцени.

— Пришлось даже прибегнуть к помощи другого русского генерала, только уже белого, — Краснова. Хорошо еще, что мы с ним давно знакомы. Если говорить о русских, штурмбаннфюрер, то я вообще, в принципе, им не доверяю, — вскинул Кранке свой отвисший, раскачивающийся из стороны в сторону, словно опустевший бурдюк, подбородок. — Каким бы образом они ни очутились в Германии.

— Я и не представляю себе иного отношения к ним.

— Но все же нужно отдать должное этому «беляку»: в отличие от Власова, генерал Петр Краснов сражался против большевиков еще в их, русскую, Гражданскую. И сражается сейчас. Словом, с помощью Краснова мне удалось разыскать Власова в загородном доме, принадлежащем теперь племяннику генерала, полковнику Семену Краснову. Тоже в прошлом офицеру белой армии.

— Да вы, оказывается, прекрасно осведомлены в делах русских, господин бригаденфюрер! Подготовка, достойная истинного разведчика.

Кранке что-то ответил, однако Скорцени просто-напросто не расслышал его слов. Извинившись, он опустился в кресло в конце приемной и тотчас же углубился в размышления. А подумать было над чем. Вызов генерал-лейтенанта Власова пришелся на то же время, на которое был приглашен он. Случайность? Даже если случайность, то в выводах офицера службы безопасности ее следовало исключить. Слишком уж непрофессионально это выглядело — сводить такое стечение обстоятельств к обычной случайности, не пытаясь извлечь из него никакой версии. А версия могла быть только одна: русского генерала Гиммлер вызвал в связи с игрой, затеянной недавно некоторыми чинами СС и СД с этим перебежчиком, чье положение на задворках высшего света рейха, как и его дальнейшая судьба, вызывают сейчас немало споров и всяческих служебных разногласий. И чем сложнее становилось положение на Восточном фронте, тем разительнее и принципиальнее становились эти разногласия.

Скорцени знал, что в беседах с фюрером Гиммлер уже несколько раз мужественно пытался обсуждать вопросы использования русского генерала для формирования по-настоящему боеспособных частей Русской Освободительной Армии. Но каждый раз взгляды их на роль и положение Власова в рейхе, как и на роль возглавляемого им «нового», в отличие от «белогвардейского», Русского освободительного движения, расходились. Другое дело, что расхождения эти благоразумно затушевывались. Прежде всего, самим Гиммлером.

…Но так было раньше. С тех пор ситуация изменилась — в мире, на фронтах, в Берлине… Теперь, когда из союзников, способных хоть в какой-то степени противостоять русским, у Германии осталась только Венгрия, самое время было вспомнить о «русской свинье» и «генерале-предателе». Покаяться в своих прегрешениях перед ним и провести основательные переговоры о дальнейшей судьбе русских добровольческих формирований.

До покаяния дело, естественно, не дошло. И все же… Если русские умеют драться по ту сторону фронта, то почему бы не испытать их на храбрость и умение — по эту? А время для Германии такое, что приходится радоваться каждой новой сотне штыков, независимо от того, в чьих они руках. Лишь бы направлены были на Восток. Тем более что еще в сорок втором году Гальдер учредил для Власова специальное звание «генерал добровольческих соединений».

Правда, никто до сих пор так и не понял: то ли это действительно был какой-то новый, никем в Ставке фюрера не утвержденный, чин, то ли какая-то странная должность. Но… учредил. И Власов извлекал из этого признания все, что мог.

Задумавшись, Скорцени не обратил особого внимания на то, что, вызванный звонком, адъютант Гиммлера исчез за дверью кабинета и, пробыв там несколько мгновений, снова появился.

— Рейхсфюрер СС просит вас зайти, оберштурмбаннфюрер.

«Значит, все-таки Власов… — неспешно поднялся Скорцени. — Жаль, что, увлекшись воспоминаниями о Гальдере, ты не прокрутил в памяти последние события, связанные с теперь уже милой душе Гиммлера „русской свиньей“».

 

17

Скорцени вскинул руку в приветствии, но Гиммлер молча, решительным жестом остановил его и указал на стул напротив Власова и рядом с каким-то офицером, лица которого отсюда, от двери, Скорцени не рассмотрел. Лишь приблизившись к столу, он узнал его — это был генерал Рейнхардт Гелен, начальник отдела «Иностранных армий Востока» Генерального штаба сухопутных войск.

«Странно, что адъютант ни словом не обмолвился о нем, — пронеслось в сознании штурмбаннфюрера, когда, шепотом поздоровавшись с Геленом, он садился на отведенное ему место. — Не придал значения? Не хотел заострять внимание?»

Впрочем, в сравнении с Власовым… Генералом добровольческих соединений… Да, именно так и называлась эта странная должность, которую умники из вермахта учредили для перебежчика. Ну а Гелен… Получается, что теперь Гелен как начальник отдела «Иностранные армии Востока» — непосредственный покровитель Власова. Так что все в сборе.

«Уж не намерен ли Гиммлер направить меня комиссаром в армию русских пленных и перебежчиков? — мысленно расхохотался обер-диверсант рейха. — А что: „Коммунист-комиссар, оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени!“ Достойный венец карьеры первого диверсанта рейха!»

— Перед вами, господин генерал, оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, сотрудник Главного управления имперской безопасности, — как бы между прочим представил его рейхсфюрер Власову, давая при этом понять, что появление здесь первого диверсанта — всего лишь эпизод, который не влияет на ход начавшейся беседы.

— Мы знакомы с оберштурмбаннфюрером, — не упустил случая Власов, и при этом задержал взгляд на Скорцени несколько дольше, чем требовалось по этикету.

Появление здесь шефа эсэсовцев-диверсантов, конечно же, вызвало у него целую массу вопросов, на которые никто не собирался отвечать. Да Власов и не стал бы задавать их. Он уже хорошо знал, что там, где появляется Скорцени, вопросов, как правило, не задают. На них отвечают.

— Однако вернемся к вашему проекту создания «Комитета освобождения народов России», — направил разговор в устоявшееся русло рейхсфюрер. — Мы никогда не скрывали от вас, генерал, своего отношения к идее Русского освободительного движения. В разное время оно было, скажем так, разным. Должен признать, что и я тоже весьма скептически относился ко многим идеям, исходящим от вас и вашего окружения.

— Подобное недоверие к генералу, еще недавно сражавшемуся против войск рейха, вполне понятно и объяснимо, — поспешил успокоить его Власов.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, генерал.

— Человека, который, как я, прошел через годы недоверия в своей собственной армии, подобные сомнения не травмируют.

По-немецки Власов говорил медленно, с сильным акцентом, медленно подбирая слова, поэтому в отдельных случаях на помощь ему приходил скромно сидевший в стороне переводчик, из «русских немцев». И еще Скорцени обратил внимание, что очки у генерала такие же круглые, в старомодной металлической оправе, как и у Гиммлера. Они оба напоминали ему старых сельских учителей.

— В таком случае, нам ничто не мешает и впредь понимать друг друга.

— К тому же я помню, — неожиданно продолжил Власов после некоторой паузы, — что в свое время мне пришлось сдерживать натиск ваших войск под Москвой.

Гиммлер и Скорцени удивленно переглянулись. Этого русскому перебежчику говорить не следовало. Это уже было лишним.

Даже предельно сдержанный генерал Гелен, и тот нервно побарабанил пальцами по столу, как бы предлагая всем присутствующим забыть о сказанном.

— А ведь можно предположить, что вы, генерал Власов, все еще ставите себе это в заслугу, — хищновато прищурился Гиммлер. Именно из-за Москвы он так долго и не желал признавать Власова в качестве союзника. Знал бы об этом русский!..

— Всего лишь пытаюсь объяснить отношение ко мне многих офицеров рейха, — стушевался Власов. И Скорцени все понял: бывший красный так и не смог окончательно выяснить, в качестве кого же он здесь пребывает — собеседника или допрашиваемого.

— Это не подлежит ни объяснению, ни тем более оправданию, господин генерал.

— Понимаю, — пробубнил себе под нос Власов.

— Если бы вы прозрели несколькими месяцами раньше, — все еще не мог успокоиться рейхсфюрер СС, — то, возможно, сейчас принимали бы… меня, и не в Берлине, а восседая в кабинете Сталина. Или как минимум в кабинете военного министра свободной России.

Теперь же получилось так, что взгляд Скорцени встретился с усталым взглядом Гелена. Упоминание о Москве действительно оказалось некстати, это становилось все очевиднее. Но в то же время Власов прав: оборону Москвы, в ходе которой был остановлен натиск частей вермахта и СС, многие высшие чины вермахта, СД и рейхсканцелярии ему не простят никогда. Как не простит и сам фюрер.

«Но в таком случае и приема, хотя бы в кабинете военного министра России, тоже никогда не было бы, — попытался он мысленно оправдать свою дипломатическую оплошность. — Поскольку к тому времени ты уже был бы мертвым, пленным или заурядным отставным генералом-коллаборационистом».

— Однако хорошо выстроенная вами на своем участке оборона Москвы, как и ваше контрнаступление, до сих пор убеждают нас, что мы имеем дело с настоящим, боевым, мыслящим генералом, — вдруг сухо, но спасительно проскрипел черствым голосом Гиммлер. В отличие от Геббельса или Розенберга, он умел вести разговор, не поддаваясь особым эмоциям и сиюминутным настроениям.

— Благодарю вас, господин рейхсфюрер.

— А теперь — о вашей истинной службе России. Вы и ваш штаб должны сразу же повести работу своего комитета Освобождения России таким образом, чтобы он стал политическим центром, пригодным для руководства всеми белогвардейскими, националистическими, любыми другими антибольшевистскими организациями, группами и объединениями представителей всех народов Советского Союза.

— Конечно, конечно, — согласно кивал Власов, давая понять, что о сражении под Москвой окончательно забыто. — Только так.

— В ближайшее время вам надлежит выработать манифест, проект которого был бы согласован с нами. Но прежде следует хорошо продумать состав самого «Комитета освобождения народов России».

Гиммлер поправил очки.

— Если позволите, господин рейхсфюрер… Еще не зная о вашем окончательном решении, мы с господином Власовым тем не менее обдумывали как идею проведения подобного конгресса, так и создания подобного комитета. И даже наметили ряд кандидатур, которые уже согласованы с руководством русского отдела гестапо.

— Что, очевидно, далось вам непросто, — едва заметно ухмыльнулся Гиммлер. Всякое упоминание о «гестаповце Мюллере» вызывало у него приступ необъяснимой иронии.

— Тем не менее замечания гестапо, и лично Мюллера, учтены.

— Попробовали бы вы, «друзья мои неподсудные», не учесть их, — скопировал рейхсфюрер не только слова Мюллера, но и его произношение. — Этот список при вас, генерал? — поинтересовался Гиммлер у Власова.

— Естественно.

— Неплохо было бы ознакомиться с ним. Если, конечно, не возражаете, «друзья мои неподсудные»! — по-садистски ухмыльнулся всевластный рейхсфюрер СС.

 

18

Пока Власов доставал из нагрудного кармана свернутый вчетверо листок, руки его предательски дрожали. Заметив это, Скорцени взглянул в лицо генерала-перебежчика с презрительным сочувствием. Не хотел бы он оказаться в его шкуре.

— Это черновик. Здесь мои правки. Поэтому позвольте зачитать.

«Какой же он все-таки жалкий!» — все еще не мог успокоиться Скорцени, вглядываясь в худое, почти изможденное, лишенное всякого аристократизма, свойственного немецким генералам, пролетарское лицо Власова.

— Позволите? — неуверенно уточнил генерал.

Гиммлер недоуменно как-то пожал плечами и, кисловато улыбнувшись, кивнул.

Власов держал лист обеими руками, правая рука его дрожала значительно сильнее, и Скорцени показалось, что перебежчик пытается удерживать ее, сжимая кисть пальцами левой.

— Первое условие…

— Вы начинаете с условий? — поползли вверх брови Гиммлера.

— Имеется в виду условие создания и деятельности самого союза, — нервно уточнил Власов.

— Я просматривал эти записки, — вступился за него Гелен, — там имелось в виду именно то, о чем говорит генерал.

Власов признательно взглянул на руководителя «Абвера-2» и продолжил:

— Общерусский воинский союз, по нашему мнению, должны представлять весьма авторитетные среди русских военных генералы. Хотя бы такие, как Абрамов и Балабин.

Власов приподнял голову и поверх листа, словно из-за бруствера окопа, посмотрел на Гиммлера.

— Авторитетные среди белогвардейских генералов, — уточнил тот.

— Именно так.

— Потому что ваши красные генералы, — сделал ударение рейхсфюрер на слове «красные», — никакого особого доверия ни у немецкого, ни у русского белогвардейского генералитета не вызывают.

Власов что-то хотел ответить, но запнулся, мигом растеряв все известные ему немецкие слова, и лишь взглянув на непроницаемое лицо Гелена, вовремя нашелся:

— Совершенно верно. Вы правы.

— Значит, было бы лучше, если бы на их месте оказались два генерала из тех, что обучаются сейчас немецкому языку в лагерях для пленных.

— Но авторитет названных генералов значителен именно в эмигрантской среде, которая тоже важна для нас. Учитывая изменение государственного строя, которое неминуемо…

— Читайте дальше, — с мягкой бесцеремонностью прервал его толкования Гиммлер.

— Общерусский воинский союз Балкан мог бы достойно представить генерал Крейтер, — заторопился Власов. — Европейскую белоэмиграцию — господа Руднев и Лямпе. А также руководитель самой организованной и влиятельной части ее — парижской — господин Жеребков, который в нашем комитете мог бы возглавить иностранный отдел, а возможно, и отдел пропаганды.

— Уверен, что Геббельс не станет возражать, — заметил Гелен. — Он знает Жеребкова.

Гиммлер поморщился, как бы говоря Гелену: «Нашли авторитет — Геббельса! Будет возражать — не будет…»

— От Национального союза участников войны — его руководитель господин Туркин.

— «Участников войны»? — переспросил Гиммлер. — Какой? Я спрашиваю: какой войны?

— Ах, да-да, — закивал головой Власов. — Имеется в виду Первая мировая. Ну и, конечно, наша, Гражданская…

— Тогда это меняет дело. Я уж решил, что вы успели создать союз ветеранов нынешней войны.

— Это было бы преждевременным, — подобострастно улыбнулся Власов, вновь поглядывая на Гелена.

— Однако замечу, генерал, что главный вопрос нашей встречи заключается не в создании вами «Комитета освобождения народов России», а в формировании Русской Освободительной Армии. Настоящей, боеспособной армии.

— Освободительной Армии?! — взволнованно переспросил Власов, машинально приподнимаясь.

— Вам не нравится название?

— Что вы! Благодарю. Я ждал этого момента, господин рейхсфюрер. Верил в это. Но… вы знаете, что я уже не однажды обращался к господину Гитлеру… Важно, чтобы это действительно была армия.

— Я знаком со всеми вашими обращениями по поводу создания РОА к руководству Генерального штаба, к правительству и самому фюреру. В том числе и с посланием, содержащим просьбу о встрече, которое вы передали Гитлеру в конце прошлого года через гросс-адмирала Деница. Знаю также, что оно осталось без ответа.

— К величайшему сожалению.

— Мне бы не хотелось ни объяснять, ни комментировать причины и ситуации, которые вынуждают фюрера и некоторых других руководителей Германии с сомнением относиться к идее создания Русской Освободительной Армии. Да, в общем-то, они хорошо известны вам, и мы об этом только что говорили. Я попытаюсь согласовать этот вопрос с фюрером.

— Вы правы: в объяснениях нет необходимости. Как я уже говорил в начале нашей встречи, мотивы мне действительно понятны.

— Генерал-полковник Гальдер, как и его преемник на посту начальника Генерального штаба вооруженных сил генерал-полковник Цейтцлер, очень активно поддерживали ваше стремление создать вооруженные части РОА. И кое-что уже было сделано. Основа, я бы сказал, заложена. Но случилось так, что в июне 1943 года, на совещании в ставке фюрера в Бергхофе, в котором принимали участие Кейтель и Цейтцлер, фюрер настоял, чтобы все русские соединения были разоружены, а личный состав использовался исключительно на трудовом фронте. Запретив при этом какие-либо конкретные официальные высказывания по поводу будущего устройства России.

— Значит, приказ разоружить русские соединения исходит от… Гитлера?! — удивленно переспросил Власов. — Простите, я этого не знал. Мне казалось…

— Что вам казалось? — резко, предостерегающе спросил теперь уже Гиммлер. Он не ведал, что авторство этой злополучной идеи остается для Власова тайной. И засомневался: был ли смысл открывать ее?

— Видите ли, я верил, что…

И хотя он не договорил, Скорцени прекрасно понял, чему русский генерал верил вплоть до последних дней. Он верил, что стоит ему пробиться на прием к Гитлеру, и проблема сразу же будет устранена, все завершится как нельзя лучше. Он-то считал, что все беды РОА — результат козней гестапо и СД.

Конечно, гестапо и СД имели свой интерес к особе перебежчика. Скорцени мог бы многое рассказать этому мечущемуся между фронтами и концлагерями генералу по поводу того, как СД, с благословения того же Гиммлера, усиленно просвечивало его самого и его кадры, выискивая среди них агентов русской разведки. Как именно они мешали ему пробиваться в кабинеты Кейтеля, Геринга и того же Цейтцлера. Тем не менее Гиммлер прав: главным препятствием на пути к созданию полноценной освободительной армии с самого начала являлся не кто иной, как сам фюрер, не желавший даже слышать ни о какой русской армии, ни о каком освободительном движении, ни о каком воссоздании русской империи.

Мало того, Скорцени мог бы оголить перед генералом и некоторые другие тайные пружины незримого конфликта между СС, СД, гестапо и «Русским комитетом» Власова.

Именно в то время, когда Власов зарождал идею РОА, Гиммлер усиленно создавал иностранные соединения эсэсовских войск. Храбрость норвежских и датских легионеров, сражавшихся в дивизии СС «Викинг», упорство югославских коммандос из дивизии «Принц Евгений», действия других национальных подразделений давали рейхсфюреру повод ставить вопрос о формировании множества новых частей СС из украинцев, венгров, хорватов, а возможно, из русских. Но с условием, что они будут находиться в его личном подчинении, а не в подчинении Власова, а следовательно — в подчинении Генерального штаба сухопутных войск. Кроме всего прочего, появление на фронтах дивизий Русской Освободительной Армии мешало бы пропаганде создания «славянской колониальной империи», доминиона Великой Германии.

— Да, таковой была воля фюрера, — произнес Гиммлер, несколько поколебавшись. — Теперь я могу сказать вам об этом. Точно так же, как могу сообщить, что в последнее время Гитлер пересмотрел свои взгляды на эту проблему. По крайней мере, начал придавать ей значительно больше внимания, чем раньше.

«Раскрыв позицию фюрера, Гиммлер, таким образом, пытается укрепить доверие русского генерала к себе, а главное, к генерал-полковнику Цейтцлеру, — понял Скорцени. — По мере того, как скудеют мобилизационные ресурсы вермахта, акции русских добровольческих соединений все возрастают и возрастают. Может кончиться тем, что Восточный фронт будет состоять исключительно из русских. А что, русские против русских! — мрачно улыбнулся про себя первый диверсант рейха. — Варварство против варварства. И пусть истребляют друг друга! Пусть самым жесточайшим образом истребляют!»

— Могу сказать вам больше, господин генерал, — выкладывал Гиммлер оставшиеся козыри доверия. — Нам тогда стоило немалых усилий, чтобы помешать разоружению русских батальонов и, сохранив их как воинские соединения, направить на западные рубежи рейха, в частности, на партизанские фронты Сербии и Хорватии. Именно эти батальоны, уже проверенные и испытанные в боях против врагов рейха, и станут основой будущих дивизий РОА.

— Мы всегда будем признательны вам за это, — слишком холодно для такого случая поблагодарил Власов. — Как, по-вашему, на какое количество дивизий мы могли бы рассчитывать, создавая Русскую Освободительную Армию?

— А сколько бывших советских военнослужащих сражается в рядах вермахта в наши дни?

— Мне это неизвестно, — сказал Власов.

— Исходя из доклада генерал-полковника Курта Цейтцлера во время совещания в Бергхофе, — полистал бумаги в своей папке генерал Гелен, — к августу 1943 года на стороне вермахта сражались один полк, семьдесят восемь отдельных батальонов и сто двадцать две отдельные роты, полностью укомплектованные из русских. В более крупные соединения их до сих пор не сводили, поскольку таковы были принципы. Также известно, что на сегодняшний день около двухсот двадцати тысяч бывших советских солдат числятся добровольными помощниками при артиллерийских частях, из расчета четыре-пять на одного немецкого артиллериста, и еще порядка шестидесяти тысяч служит в различных охранных ротах и командах.

— Эти сведения взяты из доклада начальника Генштаба? — недоверчиво уточнил Гиммлер.

— Так точно, господин рейхсфюрер.

— Тогда можно считать, что костяк армии у нас уже есть.

— К этому следует добавить сорок семь тысяч добровольцев, которые без охраны трудятся на железной дороге, — добавил Гелен. — Вот пока это все. Впрочем, не следует забывать, что появление на Восточном фронте вполне боеспособных дивизий РОА вызовет дезертирство из рядов Красной Армии. Какая-то часть этой солдатской массы неминуемо пополнит ряды вашей армии, господин Власов.

В кабинете воцарилось какое-то приподнятое молчание. Папка Гелена оказала неоценимую услугу всем присутствующим.

— По-моему, самое время вернуться к нашему вопросу о возможной численности дивизий Русской Освободительной Армии, — нарушил это молчание Власов. — Все те сотни рот и батальонов, о которых начальник Генштаба докладывал фюреру, убеждают нас в достаточной эффективности использования русских солдат. Можно представить себе, насколько увеличится численность моих войск, когда будет объявлено о создании полноценной русской армии.

Узнав о столь огромной численности бывших советских военнослужащих, пребывающих сейчас в составе вермахта, охранных отрядов и команд добровольцев, бывший любимец Сталина явно воспрянул духом. Теперь он вел себя так, словно это он сам привел за собой сотни тысяч русских на помощь вермахту, словно это его идеи привели всех этих пленных, перебежчиков и добровольцев с оккупированных территорий в стан вчерашних врагов.

— Думаю, что речь должна идти о не менее чем десяти полнокровных, по военным дивизионным штатам укомплектованных, русских освободительных дивизиях.

— Десять дивизий?! — Власов сорвал с переносицы очки, нервно протер их грубоватыми, почерневшими за время пребывания в концлагерях пальцами и, снова водрузив их на нос, победно осмотрел Гелена и Скорцени. Как будто до сих пор они выступали против формирования этих частей.

— Поздравляю, — кротко засвидетельствовал свое почтение Гелен. — Десять полнокровных дивизий — это уже действительно армия.

— Но из этого не следует, что мы должны оголить многие части вермахта, изымая из их штатов всех русских добровольцев. В этом смысле вы можете рассчитывать лишь на определенную часть военнослужащих, причем в основном на офицеров. Пополняться придется за счет лагерей военнопленных, новых перебежчиков и так далее.

Однако никакого внимания его предостережению Власов не придал. Он все еще пребывал в состоянии эйфории.

— Признаться… — благоговейно остановил он взгляд на Гиммлере. — Русская армия такой численностью! В боевом содружестве с частями вермахта…

— Но ее еще нужно создать, — заметил теперь уже Гелен. — А это не так просто. Во всяком случае, значительно труднее, чем в сорок втором году, когда наша пропаганда на Восточном фронте могла быть значительно убедительнее.

— Да, это будет непросто, — резко отреагировал Гиммлер, недовольно покосившись на Гелена.

Тот не должен был развеивать эйфорию русского генерала по поводу очередной щедрости рейхсфюрера, и уж тем более — вспоминать о сорок втором, который стал годом сдачи Власова в плен.

— Конечно же, создавать РОА в те времена было бы значительно легче, — согласился будущий командующий РОА с доводами Гелена. — Ведь тогда большевики терпели поражение за поражением.

— Но и теперь еще не все потеряно, — заверил его Гиммлер. — Именно поэтому мы будем содействовать вашим встречам, генерал, с Герингом, Геббельсом, Риббентропом. И особенно — с министром по делам восточных территорий господином Розенбергом.

— С господином Розенбергом отношения у меня складываются не совсем удачно, — признал Власов.

Гиммлер удивленно взглянул сначала на него, затем на Гелена. Для него это было новостью. Во всяком случае, стало ясно, что с нюансами этого конфликта он не ознакомлен.

— Прежде всего, вы, господин Власов, имеете в виду то обстоятельство, — вновь пришел на помощь рейхсфюреру генерал Гелен, — что господин министр не дал вам возможности обратиться к военнопленным и русскому населению по обе стороны фронта с призывом вашего так называемого «Смоленского освободительного комитета»?

— В том числе — и это.

— Вот в чем дело! — оживился Гиммлер. — Да-да, вспоминаю. Розенберг был решительным противником такого обращения. Хотя теперь мы с вами понимаем, что своевременное появление такого призыва, пропагандистская шумиха вокруг него могли бы оказать достаточно сильное влияние на умонастроения ваших земляков. Но ведь мы поняли это только теперь, — впервые улыбнулся рейхсфюрер. — Можно лишь сожалеть, что ваш прибалтийский земляк Альфред, по-вашему, если не ошибаюсь, Альфред Вольдемарович, Розенберг оказался в данном вопросе слишком недальновидным. Хотя кое-кто склонен считать его одним из весьма дальновидных теоретиков национал-социализма. Особенно глубокими кажутся им — да и мне тоже — выводы господина Розенберга о еврейской сущности большевизма.

— Ну, что уж было, то было, — примирительно молвил Власов. — Думаю, теперь господин министр изменит свое отношение к русскому движению.

— Пообещайте господину Розенбергу, — неожиданно вмешался в их разговор Отто Скорцени, — что после захвата, то есть я имел в виду освобождения, Москвы, вы позволите ему построить в самом ее центре, рядом с Кремлем, огромный крематорий, проект которого у него уже давно создан. Розенберг будет счастлив.

Все понимающе заулыбались. Даже Власов уже знал, что во времена революции в России студент Рижского университета, несостоявшийся архитектор Альфред Розенберг, переехавший в годы Первой мировой в Москву, трудился там над проектом грандиозного крематория.

Когда Власову стало известно об этих стараниях «латышско-немецкого полуеврея» Розенберга, он был потрясен философской заумью судьбы этого человека. Он живо представил себе, как в холодной и голодной, разоренной революцией и Гражданской войной Москве сидит себе некий, люто ненавидящий все славянское, человечек, и корпит над диковинным по тем временам сооружением — крематорием. Как, читая сообщения в газетах о колоссальных потерях на фронтах Гражданской войны, а также о гибели от голода, тифа, туберкулеза и прочих болезней в Москве и на ее окраинах, Розенберг возбужденно потирал руки, все больше убеждаясь в полезности его «гросс-крематория для русских». Ведь с каждым днем «крематорного материала» становилось все больше и больше. И как, спустя много лет, этот же человек пытался превратить в сплошной крематорий всю Славянин).

— Кстати, на наш взгляд, — сменил тем временем направленность разговора Гиммлер, — следует уже сейчас уравнять в правах русских пленных и восточных рабочих с пленными и рабочими из других стран. Надеюсь, это облегчит участь ваших вербовщиков. Не так ли, господин командующий Русской Освободительной Армией?

— Теперь это уже моя официальная должность? — тут же поспешил уточнить генерал.

— Очень своевременный вопрос. Сегодня я беседовал с фюрером, информировал его о нашей предстоящей встрече. Так вот, с сегодняшнего для вы являетесь командующим Русской Освободительной Армией в чине генерал-полковника вермахта.

— Генерал-полковника? — на всякий случай уточнил Власов.

— По моему представлению, этот чин вам пожалован самим фюрером, — сухо известил его Гиммлер.

 

19

С той минуты, как Отто Скорцени переступил порог кабинета Гиммлера, общая беседа их продлилась почти час. Но и после того, как рейхсфюрер отпустил Власова и Гелена, Скорцени было предложено задержаться.

— Кальтенбруннер уже здесь? — негромко спросил Гиммлер возникшего на пороге личного порученца, штандартенфюрера СС Брандта.

— Так точно. Обергруппенфюрер ждет.

Гиммлер болезненно поморщился, пытаясь вспомнить, о чем еще хотел спросить полковника-коротышку, но, так и не вспомнив, аристократическим движением руки позволил ему уйти, обронив:

— Приглашайте.

— Очевидно, вы решили, что ваше следующее задание будет связано с Россией? — поинтересовался Гиммлер у первого диверсанта империи, тем же величественно-ленивым движением руки отвечая на приветствие начальника полиции безопасности и службы безопасности Кальтенбруннера, и сразу же указывая ему место напротив подхватившегося штурмбаннфюрера. — Что вас направят вместе с русским генералом в тыл красных?

— Посылать меня в Россию вместе с Власовым бессмысленно, господин рейхсфюрер. Его слишком хорошо знают в высших армейских кругах. Но когда ваш адъютант сообщил, что в кабинете находится Власов, я, среди прочего, предположил, что речь может идти о разгроме штаба одного из советских фронтов. Или о похищении кого-нибудь из командующих.

— Кого, например? — заинтригованно поинтересовался Гиммлер. И Скорцени уже чуть было не пожалел, что подбросил ему идею о столь опасной авантюре.

— Неужели Рокоссовского, пострадавшего в свое время от Сталина и, наверное, затаившего обиду?

— Скорее, Жукова.

— Согласен, Жукова предпочтительнее, нежели Рокоссовского или Малиновского.

Оба рассмеялись: это напоминало некую словесную штабную игру на знание имен вражеских полководцев. Тем не менее Гиммлер тотчас же посмотрел на Кальтенбруннера, как бы молча, взглядом, советуясь с ним.

— Но если вдруг подобная идея действительно одолеет наши штабные умы?.. Вы, лично вы, Скорцени, согласились бы совершить нападение на штаб какого-либо из русских фронтов?

— Операция для группы немецких камикадзе?

— Не спорю, это был бы «полет без парашютов и с заправкой горючего в один конец». Но вспомним, сколько подобных «полетов» каждый день вынуждены совершать на всех фронтах наши войска, предпринимая сотни атак, контратак, наступлений и антипартизанских рейдов.

— Последовал бы приказ, господин рейхсфюрер. Добровольцы у нас найдутся. Вспомним, сколько их нашлось, когда понадобились пилоты-смертники для ракет «Фау-2». Тогда в «Отряд военных космонавтов» мы набрали более двухсот человек, оставив без удовлетворения просьбы еще стольких же парней из СС.

Гиммлер никак не отреагировал на эти аргументы обер-диверсанта. Он вообще не нуждался в каких-либо доводах. Сейчас он весь был погружен в неожиданно нахлынувшие диверсионно-романтические мечтания.

— А что если действительно забросить группу коммандос и похитить или убить маршала Жукова?

«Чтобы никогда больше ты не подбрасывал рейхсфюреру подобные идеи! — словно заклинание проговорил про себя Скорцени. — Дьявол тебя расстреляй, если ты еще хоть однажды решишься предложить ему нечто подобное, смертоубийственное. Любой диверсионный бред он готов воспринять, как тщательно разработанную операцию!» Однако вслух полувальяжно произнес:

— Если говорить честно, после операции по освобождению Муссолини меня больше занимает личность Сталина.

Гиммлер и Кальтенбруннер удивленно, нет, скорее всего, заинтригованно, переглянулись.

— Видите ли, Скорцени, — долго и старательно протирал стекла очков Генрих Гиммлер, — Россия — не Италия. При том способе жизни, который ведет «вождь всемирного пролетариата», и при его режиме охраны… — покачал он головой.

— Совершенно очевидно, что в данном случае речь скорее должна идти о покушении, — согласился Скорцени, взглянув при этом на Кальтенбруннера. Но тот продолжал удивленно поглядывать то на него, то на Гиммлера, все еще не решаясь вклиниваться в не совсем понятный ему разговор. Ко всему, он еще и плохо представлял свою роль в этой беседе.

— Значит, только о покушении? — не сумел рейхсфюрер скрыть своего разочарования. Сейчас он вновь начинал вести себя так, словно уже отдал приказ о нападении на Московский Кремль.

— Поскольку не думаю, чтобы похищение каким-то образом изменило ситуацию в России или на Восточном фронте, — неожиданно завершил свою мысль штурмбаннфюрер.

— В том-то и дело, — согласился Кальтенбруннер, решив, что и ему тоже пора вступить в разговор и высказаться. — Похищение Жукова, Василевского, да, по-моему, даже Сталина, на данном этапе уже мало что изменило бы в положении на Восточном фронте. Может быть, только придало бы русским ярости, да отразилось бы на судьбе тех наших генералов, которые оказались в русском плену.

Гиммлер удивленно взглянул на шефа Главного управления имперской безопасности.

— Объясню, что ни у фюрера, ни у меня пока что не возникало желания затевать подобные операции, — мрачно объяснился Гиммлер. — Разве что вы, Кальтенбруннер, бог и покровитель всех наших диверсантов, действительно вынашиваете какие-то конкретные идеи. Но это тоже не большой грех.

— Подобная роль, скорее, для Шелленберга, — невозмутимо отреагировал обергруппенфюрер.

— Мы же с вами, — взглянул Гиммлер на стоящие на камине часы, — пока что должны быть озабочены тем, что происходит не в столице нашего закоренелого врага, а в столице самого преданного друга, в Будапеште.

Рейхсфюрер выдержал паузу, достаточную для того, чтобы взглянуть на Кальтенбруннера и Скорцени. Его интересовала реакция. Она была. Оба покровителя диверсантов переглянулись и молча уставились на Гиммлера. Они ждали. Разъяснений, вопросов, наконец, приказов.

— В Будапеште? — простодушно переспросил Кальтенбруннер. Он, как никто другой, не терпел излишней дипломатии и недомолвок. — Хорти опять что-то затевает?

— Притом давно, — отрубил Гиммлер, не вдаваясь ни в какие объяснения по этому поводу.

«Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана! — словно заклинание повторил Скорцени полюбившуюся ему фразу, смысл которой уже давно стал его кредо. — Будапешт — так Будапешт. Я не собираюсь мучиться терзаниями по этому поводу. Даже если вместо него была бы названа Москва».

— Господа, сегодня утром стало известно, что послезавтра состоится очередное совещание у фюрера.

— Зачастил он что-то, — проворчал Кальтенбруннер, давно утвердивший за собой право ворчать по поводу любых решений, в том числе и фюрера.

— Оно будет касаться положения дел в Будапеште. Не собираюсь упреждать и предрекать события. Но уверен: положение в Венгрии сейчас таково, что фюрер не решится обойтись без помощи службы безопасности.

— Не обойдется, — уверенно пробасил Кальтенбруннер. — Это невозможно.

— Кстати, вы должны знать, что фюрер остался крайне недоволен встречей с адмиралом Хорти, особенно тем, как вызывающе вел себя регент, уверовавший, что он волен выходить из союза с Германией, когда ему заблагорассудится, открывая путь русским войскам к сердцу Австрии.

— Возмутительно, — простудно прохрипел Кальтенбруннер.

— Вот почему высшему руководству рейха стало понятно, что ситуацию в Будапеште следует брать под свой контроль. Там должны быть другой правитель и другое правительство. При этом не обойтись без ваших коммандос, как любят величать своих парашютистов и диверсантов англичане.

— Мы готовы выполнить любой приказ, господин рейхсфюрер.

— До приказов пока что не дошло. Иное дело, что сегодня же вы получите извещение о вызове в ставку фюрера. Подготовьтесь к тому, что разговор пойдет о Венгрии. Сотрите пыль с венгерских досье, вспомните имена наших агентов и адреса явочных квартир. Соберите все, что касается адмирала Хорти, его сына, тоже Миклоша, или, как его еще называют, Николаса Хорти, и их ближайшего окружения. И еще, наройте все, что только возможно нарыть о нашем новом высокопоставленном друге — Ференце Салаши.

— Такой же негодяй, как и Хорти, — немедленно отрекомендовал его Кальтенбруннер. — Но есть одно достоинство: уже в течение многих лет мечтает стать венгерским дуче.

— Правильно замечено, Кальтенбруннер, — достоинство! В данном случае это его единственное, но крайне важное для нас достоинство. Так используем же его. Словом, я не хочу, чтобы вы предстали перед фюрером ничего не ведающими дилетантами.

— Благодарим, господин рейхсфюрер, — ответил Кальтенбруннер, как старший по чину. — Мы будем готовы.

«Агентура, связи, явки…» — попытался развить его наставление Скорцени, но запнулся на банальнейшем вопросе: «Чьи связи?» Ведь не собираются же его посылать в Будапешт для того, чтобы вылавливал пораженчески настроенных венгров, коммунистов и евреев?

Кстати, евреями там сейчас занимается команда оберштурмбаннфюрера Адольфа Эйхмана. Это по его части. Да и вообще, не хотелось бы поступать в распоряжение бригаденфюрера Эдмунда Везенмайера. Он для того и послан в Будапешт, чтобы лишить Хорти приятной возможности последовать примеру короля Румынии. Который не только почти без сопротивления капитулировал перед русскими, но и повернул оружие против своих недавних союзников.

«Неужели фюрер решится похищать Хорти небольшой группой диверсантов, не задействуя армейские части? — размышлял Скорцени. — Это будет непросто. Хорти — остающийся у власти, находящийся во дворце в королевской крепости, — это совсем не то, что арестованный Муссолини, пусть даже на вершине горы, в уединенном альпинистском отеле „Кампо Императоре“. Какие-то части в любом случае придется пускать в действие, в том числе артиллерийские и бронетанковые. Но при этом не доводить дело до немецко-венгерской войны».

— Да, штурмбаннфюрер, в этот раз речь пойдет о Будапеште, — зачем-то повторился Гиммлер. — Я не зря только что встречался с генералом Власовым. Создавая Русскую армию, мы постепенно будем перекладывать бремя Восточного фронта на согбенные в колхозных трудах и социалистическом соревновании плечи самих русских. Но только преданных нам русских.

— Вопрос, существуют ли таковые в природе? — проворчал Кальтенбруннер.

— Беда в том, Кальтенбруннер, что в природе существуют сами русские как таковые. Поэтому давайте не будем предаваться философским изысканиям, — суховато молвил Гиммлер. — Ваша задача — помочь власовцам наладить собственную службу безопасности, создать лагеря подготовки диверсантов и разведчиков, сформировать части, подобные СС.

Гиммлер навел стекла очков на Кальтенбруннера.

— Нам неминуемо придется взять на себя часть их проблем, — согласно кивнул тот. — Однако прежде следует детально обсудить все с Власовым и уполномоченными им людьми, которые будут заниматься проблемой службы безопасности РОА.

— Об организации подобных встреч позаботятся в Генеральном штабе вооруженных сил, — поднялся Гиммлер, давая понять, что их короткая встреча завершена.

Кальтенбруннер вопросительно взглянул на Скорцени, но тот красноречиво пожал плечами: он не знает, о ком конкретно из штабистов идет речь. К их счастью, рейхсфюрер успел перехватить взгляд обергруппенфюрера.

— Непосредственно этими вопросами будут заниматься, — заглянул рейхсфюрер в лежащий перед ним блокнот, — полковник фон Ренне и капитан Штрик-Штрикфельдт.

— Скорцени свяжется с ними, господин рейхсфюрер, — поспешил заверить его Кальтенбруннер.

— Кстати, советую ознакомиться с подготовленным капитаном Штрик-Штрикфельдтом специальным докладом о психологии русского человека вообще и русского солдата, в частности, который так и называется: «Русский человек». Брошюрки с его текстом разосланы недавно почти во все сражающиеся на Восточном фронте дивизии вермахта и во все лагеря военнопленных.

— Непременно ознакомимся, — почти клятвенно пообещал Кальтенбруннер, заставив Скорцени ухмыльнуться: уж он-то знал, какого труда стоит Кальтенбруннеру принудить себя прочесть что-либо, кроме приказов.

 

20

Вернувшись к себе, в Главное управление имперской безопасности, Скорцени сразу же приказал адъютанту Родлю срочно доставить ему материалы о ситуации в Венгрии и об имеющейся в районе Будапешта агентуре СД. И ровно через час все это лежало у него на столе. Но прежде чем увлечься чтением «венгерской хроники», оберштурмбаннфюрер попросил снова извлечь из его собственного архива досье на генерала Власова.

Солидную папку, которую ему вручили через десять минут, начинали «облагораживать» своими донесениями еще агенты абвера. Однако с тех пор, как в марте 1944 года диверсионный сектор военной секретной службы «Абвер И» отдела «Абвер — Заграница» перешел в непосредственное подчинение Скорцени, его диверсионному отделу управления зарубежной разведки СД Главного управления имперской безопасности, — папка стала одной из величайших ценностей «домашнего» архива обер-диверсанта.

Теперь это «приданое» оказалось как нельзя кстати. Скорцени понимал: как бы долго он и его люди ни занимались итальянскими, югославскими, венгерскими «интересами рейха», все равно главные события должны будут развиваться на Восточном фронте. И все основные «диверсионные атаки» фюрер обязан будет сконцентрировать на этом направлении. Встреча у Гиммлера, в присутствии генерала Власова, еще раз утвердила его в этой мысли.

Скорцени бегло просмотрел агентурные донесения разведки о действиях, настроениях и связях генерала Власова еще в те времена, когда, защищая Москву, он командовал 20-й армией. Первый диверсант империи уже знал, что Сталин считал Власова одним из наиболее талантливых своих генералов, и даже собирался назначить его командующим Сталинградским фронтом.

Этой информации Скорцени особенно долго не доверял, пока ее прямо или косвенно не подтвердили три пленных русских генерала. Да и донесения агентов, имеющиеся в этой папке, тоже каким-то образом подтверждали сию версию. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения: все равно ведь сталинградскую кампанию рейх сокрушительно проиграл.

Поэтому более основательно оберштурмбаннфюрер задержал взгляд на донесении разведотдела 18-й армии вермахта. В нем сообщалось, что 12 июля, в районе расположения немецких частей, у деревни Туховежи Оредежского района Ленинградской области, добровольно сдался в плен командующий 2-й Ударной армией русских, генерал-лейтенант Власов.

«С ним не было даже адъютанта? — обратил внимание Скорцени. — Только, как утверждают, личный повар? Ах, повар Мария… Мария Воротова. Ничего не скажешь, эскорт, достойный командующего ударной армией. Не много же нашлось в этой армии людей, готовых разделить взгляды своего командующего и пойти за ним в эти решающие часы».

Конечно же, сдача в плен была бы воспринята немецким командованием с куда большим доверием, если бы Власов привел с собой хотя бы нескольких офицеров штаба. Тогда, по крайней мере, можно было бы считать, что он действительно готовился к переходу на сторону вермахта, к совместной борьбе с большевизмом.

Но генерал этого не учел. Потому что на самом деле к переходу не готовился, а сдача в плен была продиктована обстоятельствами.

«Да, все верно, — согласился Скорцени, прочитав очередное донесение. — Он и не готовился переходить. Почти три недели бродил по лесам, а потом сдался офицеру разведки капитану фон Шверднеру, который к тому времени уже знал о блужданиях генерала Власова и шел по его следу. В любом случае, Власов не мог не сдаться. Вернись он к своим, Сталин бы его не пощадил».

Пробежав взглядом текст послания Власова, которое офицеры РОА передали в канцелярию Гитлера через гросс-адмирала Деница, Скорцени перевернул сразу целую кипу донесений и, немного полистав бумажки, наткнулся наконец на фамилию женщины, ради которой он, собственно, и затребовал «исповедальник» генерала Власова.

Это была Биленберг. Фрау Адель, она же Хейди фон Биленберг, вдова эсэсовского офицера.

 

21

Да, сколь ни странным это могло бы показаться, но во всем увесистом, разбухшем деле русского генерала Власова обер-диверсанта заинтересовали, прежде всего, донесения, связанные с немкой, истинной арийкой, вдовой погибшего на фронте офицера СС Аделью (Хейди) Биленберг. Причем заинтересовали значительно больше, чем донесения, связанные с деятельностью капитана Штрик-Штрикфельдта.

Самым странным и почти неестественным в этой амурной истории оказалось то, что фрау Адель не была «подставлена» русскому генералу ни гестапо, ни абвером. Никому из тех людей, что работали с Власовым, рассчитывали и ставили на него, просто в голову не пришло подсунуть ему какую-то разбитную немку, которая и решила бы проблему организации его личной жизни, и проблему постоянного влияния на него. А среди прочего, еще и подучила бы языку.

В санатории для офицеров СС, которым заведовала вдова Биленберг, побывали тысячи красавцев из отборных частей. Однако своенравная саксонка предпочла их всех русскому генералу. Причем самое удивительное, что инициатива этого сближения исходила от нее.

«А вообще-то, вся эта любовная интрига чем-то напоминает историю знакомства папы римского Пия XII со своей медсестрой, — вдруг открыл для себя Скорцени, вспомнив подготовку к несостоявшейся операции по похищению папы и связанные с нею „итальянские изыскания“».

— Ну что ж, для вдовы фронтового офицера, равно как и для жены русского генерала, выглядит она довольно сносно, — пробормотал оберштурмбаннфюрер, рассматривая фотографию худощавой белокурой женщины лет тридцати пяти. Прямой нос, пухлые губы, голубоватые глаза…

В конце концов, рассуждал дальше Скорцени, генерал не так уж и стар, всего сорок три года. И нет ничего удивительного в том, что он решил серьезно подумать о создании новой семьи, уже здесь, в Германии.

В этом действительно не было бы ничего такого, что могло бы заинтересовать службу безопасности, если бы не одно обстоятельство: брат белокурой Адели, штандартенфюрер СС, являлся одним из приближенных людей Гиммлера. Не столько по службе, сколько лично приближенных. Мало того, сама эта фрау была какой-то дальней родственницей… Гиммлера! Что само по себе крайне любопытно. И кто после этого поверит, что появление на арене этой белокурой арийки не являлось разработкой людей из штаба Гиммлера?

Скорцени вновь просмотрел все три донесения, в которых агенты — с разных позиций, разными суждениями — отмечали одно и то же: Фридрих фон Биленберг близко знаком с Гиммлером! Если допустить, что это действительно так, то следует признать, что операция проведена блестяще.

«А что, недурно! — подытожил Скорцени. — Хотелось бы, правда, знать, как этот роман с эсэсовской вдовой был воспринят соратниками Власова. Ведь далеко не все из них в восторге от фашистов-эсэсовцев, хотя и бредят единой и неделимой Россией без большевиков».

Тем временем Хейди вела свою «партию» без какого-либо понуждения со стороны, на свой страх и риск. Бывает же! Даже для капитана Штрик-Штрикфельдта, делившего с Власовым приятные дни санаторного блаженства, ее привязанность к русскому генералу оказалась полной неожиданностью. Мать Хейди, и та была сражена Власовым и сама настаивала на их браке. Что ж, теще всегда виднее.

— Родль, — обратился Скорцени к адъютанту, когда тот, заслышав звонок, появился в кабинете. — Вам известно что-либо о семейных делах нашего мятежного генерала?

— Если вы имеете в виду женитьбу, — почти мгновенно отреагировал Родль, — то от знакомого гестаповца мне стало известно, что на прошлой неделе состоялась помолвка.

Несколько мгновений Скорцени молча смотрел на адъютанта, держа пальцами уголок странички досье. Той, последней, на которой, вместо какой-то бессмыслицы, вроде того, что Власов встретился с бывшим белым генералом Шкуро, — нашли событие! — должна была красоваться запись о помолвке Власова и фрау Биленберг.

— Стареете, Родль. Не сообщить о таком событии своему шефу! А затем не отправиться к генералу с букетом цветов от Скорцени! Немыслимые вещи! — саркастически улыбнулся оберштурмбаннфюрер. — Непозволительные вещи происходят в нашем с вами ведомстве.

— Но еще более немыслимо и непозволительно, — что такое потрясающее событие не зафиксировано чиновниками от СД в «святом писании от генерала Власова», — довольно мрачновато заметил Родль, прекрасно понимая подтекст этой лихой бравады первого диверсанта империи, — которое вы сейчас держите в руках.

— Преступная оплошность.

— К слову, позволю себе заметить, что составление полнокровного досье на каждого генерала-перебежчика в функции стареющего адъютанта не входит.

— И это еще одна немыслимость, Родль. Досье генерала Власова мы вообще не должны выпускать из рук.

— Столь высоки акции этого русского?

— Мы не должны выпускать его даже во сне, Родль, — не слушал его Скорцени. — Даже во сне!

— Так оно и будет на самом деле, господин оберштурмбаннфюрер.

— Нет, вы не поняли меня, Родль. Я сказал, что к этому досье следует прикрепить специального сотрудника СД; буквально приковать его к досье Власова кандальными цепями. А если вдруг понадобится срочно сжечь эту папку, то сжигать следует вместе с прикованным сотрудником.

— Иначе тот не простит нам пренебрежения к его услугам, — согласился Родль, умеющий поддерживать самые мрачные шутки своего шефа.

 

22

В Мюнзинген, где находился только что созданный штаб еще не сформированной 1-й дивизии РОА, генерал Власов прилетел под вечер. Городок этот, располагавшийся в горной долине, в предгорьях Швабского Альба, казался тихим и полувымершим, однако никаких видимых следов войны здесь не обнаруживалось. Тихим и полусонным Мюнзинген, очевидно, был всегда, со дня своего основания. И даже появление на территории бывшего полкового городка егерей до полутысячи русских солдат ничуть не изменило ни ритма жизни провинциального Мюнзингена, ни самого восприятия его жителями пока еще далекой от них войны.

На небольшом запасном аэродроме, чья посадочная полоса устремлялась в сторону старинного замка «Лихтенштайн», его и начальника штаба РОА, генерал-майора Федора Трухина, встретила машина коменданта города, которому позвонили из штаба генерала Кёстринга. Минут двадцать они петляли по дороге, старательно огибающей холмы и скалы предгорья, пока наконец не оказались в небольшой, застроенной двухэтажными особняками, долине, посредине которой, на куполообразном холме, молитвенно тянулся к небесам не провинциально величественный храм.

Но как раз в тот момент, когда он полностью открылся взору Власова, машина резко ушла влево, и вскоре перед русскими генералами предстала высокая каменная ограда, которая так и просилась, чтобы ей придали форму крепостной стены.

— Что за этой оградой располагалось до войны? — поинтересовался Власов у немецкого лейтенанта, который сидел рядом с водителем. — Неужели обычная воинская часть — и все?

— До недавнего времени за оградой действительно располагался полк горных егерей, — как-то неохотно ответил офицер комендатуры, до сих пор сохранявший молчание. — Но здесь же находился и центр альпинистской и горнолыжной подготовки. Немало его выпускников сражалось потом у вас, в России, на Кавказе.

— Центр куда-то перевели?

— Закрыли, а полк сначала направили во Францию, в горную часть Лотарингии, а затем перебросили на «Атлантический вал». Говорят, егеря показали себя истинными храбрецами, вот только гибли они в основном под ударами авиации.

— Слава богу, что не на Восточном фронте, — вполголоса, и уже по-русски проговорил Трухин. — А то жители городка ненавидели бы нас.

— На особую любовь рассчитывать тоже не приходится, — заметил Власов. — А вот тем, что здесь наверняка кое-что осталось от центра подготовки, надо воспользоваться.

— Если только не демонтировали его классы и полигон.

— Полигон находится в двух километрах отсюда, в горах, — неожиданно объяснил лейтенант на довольно сносном русском, чем очень удивил генералов. — И пребывает он в неплохом состоянии. Отличные, скажу вам, места, в которых хорошо готовить солдат к действиям в горных условиях. Советовал бы создать там учебный центр вашей армии.

— Откуда у вас знание русского? — суховато спросил Власов. То, что до сих пор лейтенант скрывал свое знание языка, не делало ему в глазах командарма чести.

— Мой прадед был русским офицером, который почему-то остался в Германии еще во времена Наполеоновских войн.

— Очевидно, дезертировал, — кисловато ухмыльнулся Трухин.

— Исключено, — резко оглянулся лейтенант, которому еще, наверное, не исполнилось и двадцати пяти. — Он был дворянином и храбрейшим офицером, о чем свидетельствуют высокие награды. Кстати, происходил из княжеского рода Трубецких. Ранение, любовь, тяга к Европе — это да, допустимо. Но только не дезертирство!

— Прошу прощения, — смутился Трухин. — Признаю, что вопрос оказался некорректным.

— Но в вашем положении — вполне оправданным, — неожиданно процедил офицер, намекая на дезертирство самого Трухина. — Кстати, мое происхождение спасло меня от Восточного фронта; очевидно, в штабе решили, что против русских воевать я буду плохо. Правда, оно не спасло от фронта в Сербии, где я был довольно тяжело ранен.

— Так почему бы вам как русскому офицеру не вступить в Русскую Освободительную Армию? — полушутя спросил Власов. Однако офицер ответил вполне серьезно.

— Если вам понадобится начальник или заместитель начальника учебного центра, я согласен буду служить там, с условием, что вы станете ходатайствовать о повышении меня в чине. Но в армию вашу, господин командарм, я вступать не буду. Как в свое время отказался вступить в организацию царских и белогвардейских офицеров, хотя меня агитировали представители генерала Краснова. Мой дед, отец, братья — все служили и служат Германии. Как офицер, я присягал на верность фюреру — и это окончательно.

— Но и добровольцы Русской Освободительной Армии тоже принимают присягу на верность фюреру. Можете убедиться, — протянул ему листовку с текстом присяги Трухин — текст утвержден фельдмаршалом Кейтелем.

— Вот как? Любопытно. Я, верный сын своей Родины, — вслух, с трудом, постоянно запинаясь и коверкая слова, принялся читать потомок князей Трубецких, — добровольно вступаю в ряды Русской Освободительной Армии и торжественно клянусь, что честно буду бороться против большевизма, за благосостояние своего народа. В этой борьбе, которая ведется на стороне немцев и союзных армий против всеобщего врага, я торжественно обещаю Адольфу Гитлеру — вождю и главнокомандующему освободительных армий, быть верным и абсолютно покорным. Я готов в любое время пожертвовать своей жизнью. Действительно любопытно… — угасшим каким-то голосом подтвердил лейтенант.

— Так что, убедились, князь Трубецкой?

— Теперь моя фамилия звучит несколько иначе — Тубецкофф. Но дело не в этом. Здесь говорится — «быть абсолютно покорным». Вас эти слова не смущают?

— В любой армии мира… — начал было оправдывать эту формулировку Трухин, однако князь резко прервал его:

— Нет, господа, лично меня подобная присяга не вдохновляет. Даже притом, что все вы клялись быть верными и покорными Гитлеру.

— Вижу, вы не в восторге от политики и личности фюрера, — обронил Трухин. — Были связаны с теми, кто выступал против фюрера и пытался?..

— Не был, — еще резче прервал его Трубецкофф. — Но теперь я уже не уверен, что это делает мне честь, господа. Искренне говорю: не уверен.

— Я вспомню о вас, как только встанет вопрос об учебном центре РОА, — холодно пообещал Власов, после чего в машине воцарилось умиротворенное молчание. — Обязательно вспомню.

Упоминание о казачьем генерал-атамане Петре Краснове как-то сразу же вернуло его к беседам с начальником штаба Верховного главнокомандования фельдмаршалом Кейтелем и начальником Генштаба сухопутных войск генерал-полковником Цейтцлером. Оба они настоятельно советовали руководству РОА вести переговоры с Красновым, Шкуро и другими белыми генералами по поводу создания единой Русской армии. Хотя к тому времени Власов уже знал, что «беляки» в большей части своей были против такого единения с бывшими красными. Причем кое-кто из белых, следуя примеру генерала Деникина, отказавшегося возглавить прогерманское войско своих соотечественников, вообще был против сотрудничества с гитлеровцами.

 

23

Как только Родль вышел, Скорцени сразу же решил, что курортным романом прелестной Хейди, уже видящей себя в роли жены нового правителя освобожденной России, он займется чуть позже. Самое время еще ближе познакомиться с с другим русским генералом — неким Шкуро.

Дело в том, что этот белый казачий атаман решил мириться с бывшим «краснопером». На первый взгляд, ничего странного: их вполне могла помирить ненависть к коммунистам, ибо ничто так не сближает, как общая ненависть. Для Скорцени не было тайной, что на этой почве уже произошли слияния «платформ» тех русских эмигрантов, кто в Гражданскую яростно отстаивал возрождение монархии, и тех, кто с не меньшей яростью выступал против, полагаясь на Временное правительство. Кто признавал только «единую и неделимую Россию», в составе которой права инородцев были бы сведены к одному-единственному праву — жить в ее пределах; и кто выступал за их широкую автономизацию.

И потом, неясно было, является ли генерал-лейтенант Шкуро гонцом от вождя русского белоэмигрантского движения генерала Краснова, или же решил представлять свою собственную «вольницу», объединяющую автономистов Дона и Кубани?

Только теперь оберштурмбаннфюрер понял, что слишком легкомысленно отнесся к сообщению об этой встрече двух генералов. Об амурных делах Хейди Биленберг ему в любом случае еще такого насообщают! А кто поведает, о чем совещались-плакались друг другу во френч эти несостоявшиеся правители России, ее недоученные степные бонапарты?!

О самом генерале Шкуро штурмбаннфюрер уже знал немало. Но из донесений, имеющихся в «досье Власова», ничего нового о генерал-лейтенанте белой армии Шкуро выудить не удалось. Если только не принимать во внимание факты, подтверждающие, что этот вечно мятежный генерал очень близок теперь к бывшему атаману белоказаков Петру Краснову. Но кому в русских кругах это не ведомо?

А вот то, что, после июльского покушения «валькирийцев» на Гитлера он стал активно обхаживать генерала фон Паннвица, командира казачьей дивизии, воюющей ныне в Югославии, — действительно заслуживает внимания. И еще в коротенькой справке к донесению указывалось, что после подавления путча «Валькирия» казачья дивизия под командованием фон Паннвица перешла в личное подчинение рейхсфюрера Гиммлера и переименована в «корпус СС».

Прочтя об этом, Скорцени, все еще мало сведущий в тонкостях бытия казачьих частей, снова насторожился: «казачий корпус СС»?! Какая прелесть! В этом есть что-то похожее на его, Скорцени, давнишнюю, подброшенную Шелленбергу идею — предложить Гиммлеру сформировать дивизию СС из пленных красных комиссаров. Тех самых, которых, согласно «Приказу о комиссарах», следовало расстреливать на месте.

Напрасно Шелленберг воспринял его предложение всего лишь как шутку. Одну из туземных частей СС действительно можно было сформировать из бывших комиссаров. Подумать только, какой пропагандистский резонанс это имело бы во всем мире!

Однако со Шкуро командарм Власов встречался явно не по этому поводу. Не успела дивизия Паннвица перевоплотиться в эсэсовский корпус, как главный штаб войск СС решил создать особый казачий резерв, командовать которым было поручено все тому же генералу Шкуро, предусмотрительно успевшему сдружиться с фон Паннвицем.

Возможно, Власов только потому и встречался со Шкуро, что знал: Паннвиц тоже находится в очень близких отношениях с Гиммлером. А ему так хотелось вырвать казаков из-под командования штаба войск СС и присоединить к своей Русской Освободительной Армии.

«Правда, в этом „сватовстве“ добиться успеха будет куда труднее, чем в случае с фрау Хейди Биленберг», — напророчествовал генералу оберштурмбаннфюрер Скорцени.

— Здесь материалы о Хорти, — развеял его мечтательную улыбку Родль, положив на стол новую папку. — Извините за задержку. Только что доставили.

— Опять этот Хорти! Каждый раз, когда я пытаюсь полюбоваться прелестями «вдовы», вы, Родль, немедленно подсовываете мне кого-то из провинциальных фюреров: не Муссолини, так Тисо, не Антонеску, так Хорти!

— Служба, господин оберштурмбаннфюрер.

— Но к Власову… к Власову мы еще вернемся, Родль.

 

24

— Командир формирующейся 1-й дивизии РОА полковник Буняченко, — как положено, представился хозяин дивизионного городка, хотя Власов уже был знаком с ним.

Этот среднего роста, кряжистый мужик, крестьянский сын из какой-то глухой курской деревеньки, успел повоевать в Гражданскую, окончить Академию имени Фрунзе и встретить войну командиром 59-й стрелковой бригады, которую принял, когда она имела лишь чуть больше трети своего состава. А еще Власов знал, что полковник Сергей Буняченко в плен не сдавался, а был захвачен румынской разведгруппой после того, как почти вся его бригада полегла под непрерывными ударами танков, артиллерии и авиации противника.

Однако эта строка из его фронтовой биографии смущала только Кёстринга да Кейтеля, но не командарма РОА. Наоборот, армейская судьба Буняченко очень напоминала его собственную судьбу.

— Меандров, а также Мальцев со своими асами, уже здесь?

— Так точно. А также генералы Закутный, Малышкин и Благовещенский, подполковник Шатов и несколько других офицеров. Иметь командирами двух эскадрилий Русской Освободительной Армии двух Героев Советского Союза — это чего-то да стоит! Уже хотя бы в чисто пропагандистском плане. Но сразу же просил бы подчинить авиаторов штабу моей дивизии. Это улучшит взаимодействие.

— Исключено, — резко ответил Власов. — Немцы дают добро уже даже на формирование трех дивизий, хотя по третьей вопрос еще не решен. Но в любом случае эскадрильи будут находиться под командованием полковника Мальцева, который недавно назначен командующим военно-воздушными силами РОА.

— Вряд ли мы успеем сформировать три дивизии. Тут дай бог одну по штатам военного времени укомплектовать.

— Сам об этом думаю, однако немецкий генералитет о подобных настроениях знать не должен.

— Понимаю: пока генштабисты делают вид, будто у них на фронтах все относительно хорошо, мы будем делать вид, что верим, будто их армия все еще непобедима.

Власов недовольно покряхтел, однако промолчал. Он считал, что право на скептические оценки положения гитлеровской армии имеет только он, все остальные обязаны играть в ту игру, которую им предлагают фюрер и Геббельс.

Прежде чем войти в комнату, в которой собрался костяк армии, Буняченко завел Власова и начальника штаба в свой скромно обставленный кабинет, в котором еще несколько месяцев назад ютился исчезнувший где-то в районе «Атлантического вала» командир егерского полка. Там комдив достал бутылку «Наполеона», из тех, которые привез с собой из Франции, и наполнил рюмки.

— За формирование 1-й дивизии как основы Русской Освободительной Армии, господа! — провозгласил он тост на правах хозяина.

— Это правда, что русские батальоны прекрасно проявили себя во Франции?

— Там они держали фронт против англичан и американцев, а это не то же самое, что воевать против своих, русских. Особенно хорошо зарекомендовали себя русские летчики, совершавшие налеты на Англию и прикрывавшие «Атлантический вал». Некоторые бойцы русских добровольческих подразделений прямо говорили мне, что против своих, русских, сражаться вряд ли решились бы. А так получается, что сражаются-то они против врагов России, против империалистов, пусть даже и объявивших себя на какое-то время ее союзниками.

— Так что вы предлагаете, чтобы и мы со своей первой дивизией РОА тоже просились на Западный фронт? — вмешался в их разговор начштаба армии Трухин.

— Это было бы неплохим решением «русского вопроса», — уклончиво заметил Буняченко.

— Нет уж, не для того мы формируем свою Освободительную армию, чтобы терять лучшие силы на западных фронтах!

— Однако поверьте, профессор, что для боевых действий на «русском фронте» наших солдат нужно очень хорошо готовить идеологически. Да и психологически — тоже.

— Какой-то процент солдат, естественно, отсеется.

— Значительный процент, смею вас заверить.

— Но когда остальные убедятся, что даже после добровольной сдачи в плен советским войскам коммунисты их не пощадят, — присмиреют и будут воевать, как положено солдатам РОА.

Буняченко не стал возражать, однако командарму показалось, что убедить его в своей правоте Трухину так и не удалось. При этом он прекрасно понимал, что комдив пока еще несуществующей дивизии отдает себе отчет в том, как настроены многие бывшие пленные, наивно полагавшие, что добровольной сдачи в плен советским войскам будет достаточно для их помилования.

Встретившись с командным составом армии, Власов вкратце доложил о своих переговорах с Гиммлером, Кейтелем и Герингом, а также сообщил, что для вооружения 1-й дивизии Буняченко Генштаб вермахта выделяет двенадцать танков Т-34, захваченных в боях с Красной Армией, сто орудий различного калибра, достаточное количество снарядов, автомашин, пулеметов и автоматического оружия. То есть по своему вооружению дивизия РОА не будет уступать самым отборным дивизиям СС.

После этого он представил в качестве командира 2-й дивизии РОА, к формированию которой еще только нужно будет приступать, бывшего комдива Красной Армии полковника Григория Зверева, и вкратце пересказал то, что услышал о положении на фронтах и международной политической обстановке от вермахтовских штабистов. Только после этого командарм предложил каждому из присутствующих «доложить о своей деятельности на вверенном ему участке». И первым предоставил слово полковнику Мальцеву.

— Господин командующий, господа генералы и офицеры Русской Освободительной Армии, — начал Мальцев хорошо поставленным голосом опытного оратора. — Докладываю, что на днях я встречался с представителем рейхсмаршала Геринга, генералом Ашенбреннером. Генерал уведомил меня, что Геринг разрешил проводить агитацию в лагерных бараках, в которых содержатся пленные советские летчики. Как известно, раньше летчики были на особом учете командования люфтваффе, и оно не позволяло использовать русских летчиков-добровольцев где-либо, кроме своих авиачастей.

— Однако теперь рейхсмаршал прекрасно понимает, — воспользовался заминкой в его докладе начштаба РОА Трухин, — что русские летчики будут сражаться в одном небе с немецкими асами, против общего врага — советских коммунистов.

Мальцев выслушал его с непроницаемым лицом, затем болезненно как-то поморщился и уже иным, слегка поугасшим, голосом продолжил:

— Но дело даже не в этом. Ашенбреннер заявил, что Геринг согласен передать нам порядка пяти тысяч бывших красных авиаторов, которые пока что служат в люфтваффе или заняты на всевозможных вспомогательных аэродромных работах. Рейхсмаршал согласен пойти на это, хотя части люфтваффе и так ощущают недостаток в живой силе. Особенность отбора этих людей заключается в том, что все они являются бывшими пилотами или авиационными техниками, имеют опыт хоть какой-то службы в авиачастях.

— Обладая пятью тысячами авиационных военнослужащих, мы вполне можем говорить о зарождении военно-воздушных сил РОА, — просветлело лицо Власова. — Правда, пока что нам обещают поставить самолеты только для двух эскадрилий. Или, может быть, ситуация изменилась и немцы расщедрятся на третью?

— Пока только на две, — развел руками Мальцев. — Заверяя при этом, что все наши наземные операции будут поддерживаться с воздуха пилотами люфтваффе. Первые шесть самолетов уже поступили. Эскадрильей ночных бомбардировщиков поручено командовать бывшему Герою Советского Союза капитану Сергею Бычкову, — указал Мальцев на приземистого, ладно сбитого парня, уже облаченного во франтовато подогнанный мундир офицера люфтваффе.

— Почему «бывшему Герою Советского Союза»? — мягко возразил Власов. — Просто Герою Советского Союза. Я специально оговаривал этот вопрос с представителями Генштаба и штаба люфтваффе. Они гордятся тем, что на сторону Великой Германии переходят не только «трусы и предатели», как об этом трубит советская пропаганда, но и настоящие русские асы, отмеченные звездами героев. Свои награды они заслужили в боях.

— Прошу прощения, о таком подходе я не знал, — повинился «русский Геринг», как уже называли его в частях РОА.

— Вы полны решимости сражаться за свободную, демократическую Россию, капитан? — обратился Власов к комэску Бычкову.

— Так точно. За свободную Россию — согласен.

— Но если совесть подсказывает, что вы пока еще не готовы к такой миссии, лучше сразу откажитесь от командования. Это будет по-офицерски. Мы не станем упрекать вас. Определим вам другое место службы.

— Я уже принял присягу на верность РОА.

При этих словах все почувствовали себя неловко, вспомнив, что каждый из них в свое время уже принимал присягу на верность Компартии большевиков и Красной Армии, однако же отрекся от нее.

— Понятно. Я верю вам, — поспешно пробубнил Власов. Но, уловив тягостность молчания всех остальных, Бычков в тон командарму пробубнил:

— На этот раз — окончательно.

— Понимаю, тяготят воспоминания о том, что вы уже однажды принимали красноармейскую присягу, — уловил их настроение командарм. — Однако это не должно парализовать вашу волю. Таковы обстоятельства. Разве вам не известно, советский маршал Жуков, в прошлом унтер-офицер царской армии, сначала принял присягу на верность царю, затем на верность Временному правительству, а потом уже — на верность партии и советскому строю. И ничего, никакие угрызения совести его не терзают. Причем таких в Красной Армии служит сейчас десятки тысяч.

— А ведь действительно, к чему эти наши моральные стенания?! — облегченно выдохнул кто-то из присутствующих, и сразу же все заметно взбодрились. — Командарм прав.

— Кстати, этот пример следует использовать в пропагандистской работе в лагерях военнопленных, — поддержал его генерал Трухин.

— Как вы знаете, кроме ночных бомбардировщиков, — опять лихо взял инициативу в свои руки полковник Мальцев, — у нас еще будет эскадрилья истребителей, командовать которой приказано Герою Советского Союза старшему лейтенанту Борису Антилевскому.

— Я буду сражаться, как полагается, — сразу же упредил вопрос командарма комэск-истребитель. — И пилотов в эскадрилью подберу таких же.

Власов поднялся из-за стола и нервно прошелся по комнате, гулко вышагивая, почти маршируя, по дубовому паркету.

— Я не случайно спросил вас, господа комэски, о готовности служить в авиации, готовности командовать эскадрильями. Немецкое командование уведомило меня о печальном опыте вербовки дважды Героя Советского Союза капитана Байды, который был сбит в сорок втором и согласился служить пилотом люфтваффе. При первом же вылете для бомбежки английского города Ковентри, он, не сбросив ни одной бомбы, посадил свою машину и сдался англичанам. А теперь, как стало известно, служит в американской авиации. Представляете, каково мне было узнать об этом?!

— Не хотелось бы, чтобы мы опозорили наши ВВС подобным предательством, — сокрушенно покачал головой Мальцев. И командарм поверил, что чувство горести, которое отразилось на лице Мальцева, является искренним.

У Власова было особое отношение к этому человеку. Он знал, что после оккупации немцами Ялты бывший начальник санатория полковник авиации Мальцев возглавил управу этого города. Ничто не мешало ему спокойно отсидеться в «хлебном» кресле мэра, а затем эмигрировать в Германию, однако, узнав из листовок о зарождении «власовского движения», он загорелся желанием присоединиться к нему. Но прежде чем прибыть в ставку РОА, он лично составил обращение к советским летчикам, в котором призывал их переходить на сторону Русского освободительного движения генерала Власова, а затем несколько раз обращался по радио к жителям Ялты и всего Крыма с призывом поддержать «русских освободителей».

Оставив пост мэра, бывший военный летчик Мальцев обратился к немецкому командованию с предложением создать «Восточную эскадрилью» из бывших советских летчиков. С этой же идеей он и прибыл в штаб Русской Освободительной. Поэтому Власов вполне обоснованно считал, что с командующим ВВС ему и всему освободительному движению явно повезло.

— А будет ли у вас на вооружении хотя бы один транспортный самолет? — обратился к «русскому Герингу» бывший заместитель начальника штаба 6-й армии Михаил Меандров.

— Транспортной авиации у нас, к сожалению, нет, — ответил тот. — Пока нет.

— Если мы хотим по-настоящему разворачивать освободительную борьбу в России, то, прежде всего, должны готовиться к диверсионно-партизанским методам войны в тылу красных. А значит, нам понадобятся самолеты, которые бы забрасывали наши группы в дальние районы страны. По этому поводу у меня появились кое-какие соображения, в свете того, о чем мы с вами уже говорили, господин командарм.

— О ваших «диверсионных планах» мы поговорим отдельно, — успокоил его Власов. — Тем более что предварительные переговоры по этому вопросу у нас уже состоялись. Вы хотите еще что-то сказать? — заметив, как Мальцев вновь пытается обратить на себя внимание.

— Как видим, основы наших Военно-Воздушных сил уже заложены. Однако при формировании эскадрилий, особенно при получении боевых машин и запчастей к ним, возникают серьезные проблемы. Поэтому генерал Ашенбреннер считает, что вам, господин командующий, необходимо встретиться с рейхсмаршалом Герингом, чтобы окончательно узаконить все эти процессы. В том числе и службу самого генерала Ашшенюреннера в качестве официального представителя Геринга при штабе нашей армии.

Выслушав это, Власов тяжело, почти горестно вздохнул. Уж он-то знал, что такое пробиваться на прием к очередному фашистскому бонзе.

— Встретиться необходимо, согласен, — признал он. — Однако к такой встрече следует основательно готовиться.

— Уже завтра мы с генералом Ашенбреннером займемся этим.

 

25

После того как почти все присутствующие заверили командарма в готовности сложить свои головы на алтаре Отечества, в комнату неожиданно вошел дежурный офицер и сказал, что его просят подойти к телефону. Звонят из Берлина, из штаба рейхсфюрера СС Гиммлера.

Власов победно взглянул на подчиненных, давая понять, что теперь с ним считаются в наивысших сферах рейха, но в это время послышался высокомерный голос доселе упорно молчавшего генерала Жиленкова:

— Хотят уведомить командарма о проведении конгресса народов России.

Власов недобро взглянул на него, как на зазнавшегося выскочку. Точно так же взглянули на него Трухин и Мальцев, однако святость тайны общения командарма с самим рейхсфюрером СС уже была нарушена. К тому же непонятно было, почему вдруг Жиленкову известно об этом конгрессе больше, чем самому вождю движения.

Вот уже в течение года Власов отстаивал свое исключительное право на общение с высшими иерархами рейха, как право первой брачной ночи. Поэтому в комсоставе РОА прекрасно знали, что всякую попытку кого-либо из русских генералов или старших офицеров вступить в подобный контакт без его ведома Власов жестко пресекает, воспринимая ее, как попытку посягнуть на святая святых в его Освободительном движении.

Тем временем легко ранимый, а потому обескураженный, вождь извинился и вышел. А когда вернулся, все обратили внимание, что он гримасно улыбается и нервно вытирает платочком вспотевшие от волнения руки.

— То, чего я так ждал и чего добивался, наконец-то свершается, — не стал он томить души своего комсостава. — Наше движение приобретает всеевропейский масштаб. Только что мне сообщили, что руководство дало принципиальное согласие на проведение в скором времени конгресса представителей освободительных движений различных народов России. Цель этого конгресса — создать Комитет освобождения народов России, в который войдут не только представители Русского освободительного движения, но также украинских, прибалтийских, белорусских, кавказских и прочих национальных движений и воинских формирований. По существу, мы сформируем своеобразное правительство России в эмиграции. И очень важно, что к проведению этого конгресса мы с вами придем, уже имея за плечами Освободительную Армию, пусть даже в ее зачаточном состоянии.

Едва он произнес это, как генерал Георгий Жиленков подхватился и зааплодировал. Кое-кто поддержал его, но слишком уж несмело; люди попросту не успели осмыслить важность сказанного командармом.

— И еще одно очень важное для нас известие. Гиммлер сообщил мне: в принципе он и командование вермахта согласны с тем, что мы можем рассчитывать и на формирование третьей дивизии РОА. Я тотчас же уведомил его, что назначаю командиром 3-й дивизии генерал-майора Шаповалова, — указал он рукой на скромно сидящего в дальнем ряду, у окна, бывшего командира 320-й стрелковой дивизии Красной Армии.

— Благодарю за доверие, господин командующий, — медлительно и, как показалось Власову, не очень охотно, поднялся тот со своего места. — Хотя и понимаю, что здесь есть генералы поопытнее, а может, и поудачливее меня.

— Успокойтесь, — осадил его начштаба Трухин. — Мы все взвесили. Не одна ваша дивизия полегла в первые месяцы войны, так что все мы в той или иной степени «удачники».

Власов хотел как-то прокомментировать их диалог, но здесь вновь возник Жиленков, который словно бы испугался, что теперь все внимание может быть переключено на очередного счастливчика.

— Если позволите, господин командарм, я хотел бы сказать несколько слов по поводу приближающегося события.

Власов не произнес ни «да», ни «нет», однако Жиленков уже вышел в центр комнаты, и возвращать его на место было неудобно.

К тому времени, когда немцы еще только сватали Власова в командармы, Жиленков уже мнил себя одним из руководителей «Русского движения» и его идеологом. До войны он был первым секретарем одного из городских райкомов партии Москвы и даже избирался членом Московского горкома ВКП(б), а в плен под Вязьмой сдался еще в 1941 году, будучи членом Военного совета 32-й армии. Правда, скрыв при этом свое настоящее имя и свой армейский чин.

Для Власова не было тайной, что до мая 1942 года Жиленков служил водителем в 252-й пехотной дивизии под фамилией погибшего красноармейца Максимова, документами которого предварительно запасся. И как водитель характеризовался положительно. Отсюда, кстати, и пошла его кличка «Шоферюга».

Вот только самого Жиленкова судьба «шоферюги» не устраивала. Решив, что он уже достаточно искупил свою вину перед рейхом за баранкой армейского грузовика, он легализовался, представ перед немецким Генштабом с «Планом создания на оккупированной вермахтом территории русского правительства, которое бы занялось организацией борьбы против советской власти в России». И даже нашел своего покровителя в лице полковника Генштаба барона фон Ренне.

До создания правительства, в котором Жиленков уже видел себя премьером, дело не дошло, однако по генштабистским бумагам, а также по досье абвера и СД, генерал Жиленков все же проходил как один из возможных претендентов на роль лидера Русского освободительного движения. Как бы там ни было, а он уже хорошо был известен Гиммлеру, Кейтелю и Геббельсу; с ним не раз консультировались по различным «русским вопросам» высокопоставленные чины абвера и Министерства восточных территорий.

Пользуясь покровительством влиятельного полковника Генштаба, барона фон Ренне, он настоятельно пробивался то к Геббельсу, то к Герингу, и даже помышлял о встрече с фюрером. И вот теперь Жиленков болезненно ощущал, что присутствие Власова постепенно снижает его акции в глазах немецкого руководства.

— Господа, хочу заверить вас, — отлично поставленным голосом «трибуна» заговорил Жиленков, — что конгресс русских сил станет событием общеевропейского масштаба, последствия которого будут сказываться уже в послевоенном мире. По личному заданию Гиммлера я занимаюсь подготовкой текста Манифеста этого конгресса, который будет обращен ко всем народам Советского Союза.

— Разве командарм уполномочивал вас связываться по этому вопросу с Гиммлером? — неожиданно послышался густой бас генерала Благовещенского.

— Это офицеры из штаба Гиммлера вышли на меня! — мстительно улыбнулся бывший партработник. — Что же касается вас, господин Благовещенский… Пора бы уже привыкнуть к тому, что ко мне, как к одному из зачинателей нового Русского освободительного движения, много раз обращались за советами и поддержкой из самых высоких сфер рейха. Ценят, знаете ли…

— И все же скромнее бы вам, Жиленков, скромнее… — проворчал бывший начальник училища противовоздушной обороны Наркомата Военно-Морского флота.

Однако никакого впечатления на Жиленкова этот выпад не произвел. Уже в который раз он давал понять всему русскому генералитету: не волнуйтесь, как только Власов дискредитирует себя, вы тотчас же получите в моем лице нового вождя. И, конечно же, более достойного.

— Мы будем исходить из того, что костяком Новой России станет союз славянских народов, а потому и проведение конгресса планируем в Праге, одном из древних центров славянства. В городе славянского единения.

Власов недовольно покряхтел — его задевало то, что даже о месте проведения конгресса, которое, как считал командарм, все еще не было определено, он узнаёт позже Жиленкова, да к тому же из его уст. Хотя и на сей раз прервать Жиленкова командарм не посмел, однако же и стоять рядом с ним тоже счел неудобным. Вернувшись за стол, он начал лихорадочно листать подаренную ему Штрик-Штрикфельдтом записную книжку, словно бы собирался тотчас же звонить Гиммлеру и выяснять правильность слов генерала Жиленкова.

— Конгресс должен создать Комитет освобождения народов России, — безмятежно продолжал тем временем бывший член Московского горкома партии, — которому будут подчиняться не только дивизии РОА, но и русские казачьи части генерал-лейтенанта Петра Краснова. Кстати, сегодня среди нас есть и представитель казачества полковник Кононов, который назначен командиром 102-го казачьего полка вермахта.

— Так точно, — поднялся со своего места моложавый на вид, но уже отмеченный ранней сединой казак, заметив, что Власов оторвался от своей записной книжки и лихорадочно отыскивает его взглядом.

— Это хорошо, что вы присутствуете здесь, — глухим, угнетенным голосом проговорил командарм, — но плохо, что меня не поставили об этом в известность.

— Мое упущение, — подхватился комдив Буняченко. — Обязан был предупредить вас.

О Кононове, тогда еще майоре Красной Армии, Власов впервые услышал в конце августа или в начале сентября сорок первого. Участник Финской войны, награжденный орденом Красной Звезды за бои в окружении, этот офицер повел большую часть своего полка в плен, вместе с командирами и комиссаром. Но самое удивительное, что, убедив офицеров полка и добрую тысячу своих солдат сдаться немцам, Кононов повел их в плен с развернутым знаменем. А пораженному этой картиной генералу сразу же заявил, что, «вместе со своими солдатами, желает сражаться против ненавистного русскому народу сталинского режима».

Тогда, в сентябре сорок первого, Власову казалось, что описанная в немецкой листовке сцена сдачи полка при развернутом знамени — обычная пропагандистская выдумка, и только здесь, в Германии, убедился, что на самом деле все это правда. Оставленный для арьергардного прикрытия отхода дивизии, полк Кононова действительно пошел сдаваться в плен, хотя боевая обстановка не вынуждала его к этому.

Власов понимал, что сам он тоже выглядит в глазах миллионов русских, особенно в глазах советского генералитета, предателем. Тем не менее простить «герою Финской» Кононову того, что, оставленный прикрывать отход дивизии, он откровенно предал ее и повел солдат в плен вместе со знаменем полка, — он не мог. Слишком уж это выглядело по-предательски.

Однако Жиленков мукам сомнений не предавался. Его уже захлестывала стихия общественной деятельности.

— Уже сейчас предполагается, — продолжил он свою речь, — что отдел управления казачьими войсками КОНРа возглавит белогвардейский генерал Татаркин, прекрасно знающий особенности и белого, и монархического движений русских сил в Европе и США.

Чем дольше говорил Жиленков, тем очевиднее становилось его ораторское и идеологическое превосходство над Власовым.

— Как по-писаному чешет, райкомовская его душа! — прохихикал известный весельчак генерал-майор Закутный, который в свое время командовал стрелковым корпусом, будучи в прошлом самым старшим по должности командиром Красной Армии, после командарма Власова.

Однако он единственный из всех присутствующих ни на какую особую должность не претендовал, довольствуясь тем, что и на фронте уцелел, и в плену выжил, а теперь вот еще и так неплохо устроился. Этот человек умел радоваться тому, чем обладал и чем наградила его судьба, поэтому, наверное, чувствовал себя самым счастливым из всего комсостава Русской Освободительной.

 

26

Когда Жиленков наконец завершил свою речь, Власов счел совещание скомканным и часть участников его отпустил, а начштаба Трухина, а также Мальцева, Малышкина и Меандрова, пригласил в отведенный ему кабинет. Однако по дороге туда Власова догнал генерал Шаповалов. Своему по-крестьянски грубоватому, кирпичного цвета лицу он пытался придать вид истинного благородства, вот только получалось это у пролетарского генерала крайне плохо.

— Еще раз, теперь уже лично, хочу поблагодарить за назначение меня на пост командира дивизии, господин командующий армией.

— Ну, за это вы должны благодарить офицеров немецкой разведки, да еще генерала Кёстринга, на которого они нажали, — вполголоса произнес Власов, увлекая комдива к ближайшему окну-бойнице. — Как видите, и теперь, в нелегкие для себя дни, в абвере все еще не забывают об одном из своих перспективных агентов.

— Значит, ветер все еще веет оттуда? — ничуть не смутился Шаповалов.

— Оттуда, генерал-майор, оттуда.

— И давно вас уведомили о моем сотрудничестве с немецкой разведкой?

— Понимаю: все же лучше командовать дивизией РОА, — не стал отвечать на этот, явно излишний, вопрос Власов, — чем какой-нибудь заранее обреченной разведгруппой где-нибудь в районе Тулы.

— Если понадобится, я согласен идти во главе группы, хотя и считаю, что…

— Только избавьте меня от своих философствований, генерал, — отмахнулся Власов. — Всё, вы свободны.

Второе, секретное, совещание командарм начал уже без Шаповалова, с участием лишь Мальцева, Трухина и Меандрова, а также присоединившегося к ним в последние минуты генерала Малышкина, который возглавлял контрразведку и службу безопасности РОА.

— Здесь, в узком кругу высшего командного состава РОА, могу сказать, что война, которая завершается сейчас в Западной Европе, это уже, по существу, не наша война, — начал свое выступление Власов, скрестив руки на груди и прохаживаясь взад-вперед за спинкой кресла, вдоль стены, украшенной портретами фюрера и императора Фридриха I.

— Вы правы, — поддержал командарма начальник штаба РОА, — война уже, собственно, не наша.

— Конечно, она истощает людские и технические ресурсы Красной Армии, облегчая нам, в какой-то степени, основную задачу. И уже хотя бы поэтому мы будем принимать участие в заключительных боях и битвах ее. Однако истинная цель наша заключается в том, чтобы сохранить боеспособные силы РОА, вобрать в ее ряды как можно больше бывших военнопленных, белогвардейцев и остарбайтеров. Пользуясь тем, что основные силы красных будут отвлечены боями в Западной Европе, мы уже сейчас должны разворачивать партизанско-повстанческую борьбу в глубинных районах России.

— Причем делать это следует как можно скорее и интенсивнее, — на сей раз воспользовался его паузой уже генерал Малышкин.

— С этой целью в ближайшее время будет создана специальная разведшкола РОА, с тем чтобы мы могли готовить свои кадры вне сети немецких разведывательно-диверсионных школ. Кроме того, я намерен обратиться к командованию вермахта с просьбой передать в наше ведение несколько сотен опытных диверсантов из числа русских, причем желательно из тех, которые уже имеют опыт работы в тылу красных. С такой же просьбой мы обратимся и к белоказачьему генералу-атаману Краснову. Всеми полномочиями по развертыванию этой борьбы временно наделяется полковник, уже представленный к чину генерал-майора, Михаил Меандров. Ему также поручено разработать план начального этапа самостоятельной борьбы РОА.

Власов остановился и вопросительно взглянул на Меандрова.

— Я готов, господин генерал-полковник. Чувствую, что разведывательно-диверсионное направление — это как раз моя стихия.

Власов слегка поморщился. Он не любил, когда вспоминали о его чине, полученном из рук Гитлера. И только осознание того, что права на чин, полученный из рук Сталина, он уже тоже давно лишен, удерживало командарма от каких-либо замечаний по этому поводу.

— Предполагаю, — поднялся Меандров, — что надо провести высадку нескольких авиадесантов в глубоких тылах советской территории, где мало войск, нет милиции, почти не действуют НКВД и СМЕРШ, а значит, у десантников будет время освоиться, частично легализоваться, создать партизанские базы и обрасти надежными людьми из местных жителей. Сделать это следует зимой, чтобы к весне следующего года, когда Красная Армия основательно втянется в боевые действия на территории Венгрии, Австрии и собственно Германии, мы уже имели несколько надежных повстанческих очагов.

— Стратегически все это верно, — одобрил Власов. — Начинать следует зимой, чтобы затем, в течение всего теплого времени года, вести полномасштабные партизанские действия.

— Основные усилия свои на этом этапе, — уже воодушевленнее продолжил Меандров, — предлагаю направить на север страны, — подошел он к предусмотрительно вывешенной на стене карте Советского Союза. — Первый десант следует выбросить в район Северной Двины, которая должна стать центром Северной повстанческой зоны и командование которой я готов взять на себя. Затем, с помощью созданного здесь секретного полевого аэродрома, или же с помощью субмарин, следует забросить большой десант в район устья реки Оби, где будет создана Восточная зона, командование которой можно поручить опытному диверсанту полковнику Киселеву.

— Я знаю этого офицера, — ответил Трухин на молчаливый вопрос Власова. — За плечами у него три рейда в тыл красных. Сильный и хладнокровный человек.

— Какой должна быть общая численность этих двух десантов? — спросил Власов.

— Точнее будет сказать, численность двух отрядов, которые придется создавать путем нескольких десантирований. Уже сейчас в моих списках есть сто пятьдесят офицеров и сто солдат.

— Офицеров больше, чем солдат? — удивленно развел руками Малышкин. — Опять создаем офицерские «батальоны смерти»?

— Таковой должна быть общая тенденция, — объяснил свою позицию Меандров. — Десантированных офицеров должно быть значительно больше, чем рядовых. И в районе Северной Двины, особенно в ее среднем течении, и в районе Оби расположено множество лагерей с советскими заключенными, а также лагерей немецких военнопленных. Немало там и расконвоированных зэков, которые находятся на вольных поселениях и которые тоже ненавидят советскую власть. Так что солдат у нас будет хватать. Острейшая нехватка будет ощущаться в хорошо подготовленных, надежных офицерских кадрах. Поэтому со временем каждый из оказавшихся там офицеров станет командиром отдельного отряда и комендантом большого повстанческого района.

— Кстати, по такому же принципу действует теперь и заграничное командование Украинской Повстанческой Армии, разворачивая борьбу на украинских территориях, — заметил Власов. — Мы не будем касаться сейчас различия в программах и целях наших армий, но объективно воины УПА являются нашими союзниками. По крайней мере временными. Так что желательно, чтобы в составе наших групп было какое-то число украинцев, для работы с теми украинцами.

— Как и какое-то число немецких офицеров, — добавил Трухин, — поскольку наши отряды будут пополняться военнопленными. Было бы неплохо, если бы это были офицеры из «русских немцев». Следовало бы связаться с обер-диверсантом рейха Отто Скорцени. Лучшие диверсионные кадры сейчас находятся под его командованием, как, впрочем, и знаменитые разведывательно-диверсионные «Фридентальские курсы».

— Это верный ход, — согласился командарм. — При первой же возможности постараюсь обсудить этот план со Скорцени.

— Кстати, хочу заметить, — вернул себе Меандров право на завершение доклада, — что я написал специальный «Устав военно-политической борьбы с советской властью». В случае утверждения его штабом РОА он может стать программным документом нашей дальнейшей борьбы за свободную Россию, а также лечь в основу «Устава» той, новой, Русской Освободительной Армии, которая будет зарождаться уже на территории России. К слову, возможно, ту, повстанческую нашу, армию следовало бы назвать Русской Народной Армией.

— А что, есть необходимость отказываться от названия «Русская Освободительная»? — поползли вверх брови командарма РОА.

— Наименование «Русская Народная» было бы понятнее советскому человеку, привыкшему к тому, что все, что именуется «народным», — свято. Да и коммунистическая пропаганда не смогла бы играть на связях этой армии с немцами, с Гитлером.

— Кстати, такое название уже было у 1-й русской бригады вермахта, которой еще в августе 1942 года командовал полковник Владимир Боярский, — напомнил Малышкин, однако непонятно было, поддерживает ли он идею переименования Освободительной армии, или же таким образом пытается избежать его. — Немцы называли ее «Осиндорфской русской бригадой», одним из основателей ее стал генерал Жиленков. Но бригада отказалась воевать и против регулярных советских частей, и против красных партизан, за что и Жиленкова и Боярского приговорили к смертной казни. И если бы не заступничество полковника Генштаба барона фон Ренне, их еще тогда расстреляли бы.

— Мы внимательно ознакомимся с вашим проектом Устава, господин Меандров, — сделал ударение Власов на слове «проектом», давая понять, что любой законченный документ в РОА должен исходить только от ее командующего. — И над названием новой, повстанческой армии тоже основательно подумаем. Хотя для начала нужно решить: стоит ли нам предавать забвению заслуги нашей, Русской Освободительной Армии? — не скрывал Власов, что самолюбие его слегка задето. — Тем более — в угоду советской пропаганде.

— Думаю также, что в обеих повстанческих зонах нам следует создать кратковременные офицерские и унтер-офицерские курсы, — не стал вступать с ним в полемику Меандров, — которые бы не только готовили новые кадры, но и проводили военно-идеологическую переподготовку бывших советских командиров.

— Следовательно, в обе зоны нам нужно будет десантировать группы инструкторов, — произнес генерал Малышкин, — укомплектованные преподавателями нашей офицерской и разведывательной школ.

— И вновь-таки усилив их воспитанниками «Фридентальских курсов».

— Нужно будет внимательно посмотреть курсантов Фриденталя, — задумчиво отозвался Власов. — Да подобрать хотя бы парочку настоящих сорвиголов, вроде того, помните, который прошел тылами и красных, и немцев, от Маньчжурии до Берлина?

— Если вы имеете в виду того белоказачьего офицера, которого послал атаман Семенов, — молвил Малышкин, — то речь идет о белогвардейском ротмистре князе Курбатове.

— Припоминаю, припоминаю, — зашелся морщинами высокий лоб командарма. — О нем, как об образце истинно русского казачьего офицера, говорил как-то Петр Краснов. Удивительная, утверждают, личность. Правда, теперь он уже вроде бы в чине полковника.

— Как об удивительной личности о нем и следует говорить. Кстати, после прибытия в Берлин князя Курбатова приняли Кейтель, адмирал Канарис, Кальтенбруннер и, как утверждают, даже Гиммлер. Несмотря на свой богатый опыт, Курбатов все же прошел курс обучения в замке Фриденталь, где его готовили уже как резидента разведки и будущего руководителя повстанческого движения.

— Если удастся привлечь этого человека к нашей борьбе, — заинтригованно сказал начальник штаба РОА, — то это можно будет считать большим успехом. Такой офицер, наверное, способен дать фору самому Скорцени.

 

27

…До чего же чудными осенними днями встречала их тогда Прага — то ли ранняя весна, то ли запоздалое бабье лето! Высокие — в холодной синеве своей — небеса, говорливые стаи птиц над седыми шпилями соборов и строгие кружева древней брусчатки. Даже артиллерийская канонада, вспыхивавшая где-то в горах, воспринималась как далекие раскаты грома…

Конгресс должен был состояться в одном из залов Пражского града, в освященной традициями резиденции чешских королей и президентов, и само осознание этого порождало в душе Власова некое мистическое чувство сопричастности ко всему великому и значимому, что когда-либо происходило и в этом чешском «кремле», и в истории славянского мира. Фотографии, появившиеся затем во многих чешских и немецких изданиях, запечатлели его во главе генеральского эскорта, властно прогуливающимся по чешским площадям, тем самым, на которых из века в век пражане с одинаковым воодушевлением возводили своих вождей, воинов и пророков — кого на трон, а кого — на костер или эшафот.

Еще во время сентябрьской встречи с рейхсфюрером Гиммлером командарму стало ясно, что в победу над врагами одними лишь силами рейха предводитель СС больше не верит. Рейхсфюреру, как и Власову, теперь уже представлялось вполне возможным создать некий военно-политический координационный центр, который бы каким-то образом если не примирил, то по крайней мере сблизил власовцев со старой белой эмиграцией, а русские антисталинистские организации — с украинскими, белорусскими, грузинскими и всеми прочими национально-освободительными движениями.

Конечно же, подобный конгресс нужно было провести еще года два назад, и понятно, что на нем должен был присутствовать хоть кто-нибудь из высшего руководства рейха. Многим казалось подозрительно странным, что никто из окружения фюрера, даже непосредственный инициатор конгресса Гиммлер, в Прагу так и не прибыл. Правда, на скупую поздравительную телеграмму рейхсфюрер все же расщедрился. Но всем было понятно, что за отсутствием каждого из высоких чиновников рейха просматривается зловещая тень фюрера, который, похоже, не только не извлек для себя никаких уроков, но так ничего толком и не понял из происходящего сейчас в Европе и в мире, и, что самое ужасное, ничему не научился. И даже появление в президиуме конгресса протектора Богемии и Моравии Ханса Функа и заместителя министра иностранных дел некоего Лоренцо в данном случае ситуации не спасало.

Власов воочию убеждался, что немцы немало сделали для того, чтобы форум прошел на должном международном уровне и с истинно европейским размахом. Но все же его не покидало ощущение, что на всем происходящем уже просматривается тот же налет безысходности, как теперь и на всем бытии рейха.

— Никто не сможет обвинить нас, что мы не охватили какую-то нацию или социальную прослойку, — объяснял ему Жиленков на совещании, которое будущий председатель КОНРа проводил накануне конгресса. — Вот списки представителей по графам: военнослужащие, рабочие, колхозники, интеллигенция. Здесь представлены почти все нации и народности Союза, в связи с чем пришлось провести специальный отбор по лагерям военнопленных и среди остарбайтеров, причем заметьте, что казаки выделены в отдельную нацию…

— Казаки — в нацию?! — не мог скрыть своего удивления будущий председатель КОНРа.

— Таковым было основное требование белоказаков, — пожал плечами бывший секретарь Московского горкома партии. — Нация — так нация, ради бога! Если это нужно во имя единства, то почему бы не пойти на компромисс? Придет время — разберемся, — хищно ухмыльнулся прожженный партработник. В эти дни он явно был на подъеме, и Власов стремился максимально использовать его организационный опыт.

Тут же набросали список предлагаемых кандидатур на должности в совете КОНРа. Власов как председатель Комитета Освобождения брал на себя еще и непосредственное покровительство над военным отделом, возглавляемым генералом Трухиным. Он же был назначен и начальником штаба Освободительной Армии, которая становилась основой вооруженных сил Комитета Освобождения. Особо разбирались с казачьими войсками, которые, хотя и входили в состав вооруженных сил, но не являлись частями РОА, а лишь взаимодействовали с ними. Так вот, управление этим воинством взял на себя белый генерал Татаркин. Еще одному белоэмигранту, Юрию Жеребкову, было поручено возглавить иностранный отдел, то есть взять на себя функции министра иностранных дел. В то время как проблемами гражданского управления должен был заниматься бывший советский генерал Закутный.

— А это что за список? — удивленно прошелся взглядом по очередной бумаге предводитель Русского освободительного движения, останавливая свое внимание на порядковом номере последней фамилии — сто втором.

— Список членов Комитета Освобождения, — вежливо уточнил ведущий идеолог КОНРа.

— Но первоначально их было всего тридцать семь. Почему так разбух этот список?

— Представительство всех наций, плюс отдельные персоналии… Да вы не обращайте на это внимание, господин командарм. Пусть вас не волнуют сугубо чиновничьи вопросы.

А какими растерянными и в то же время ошеломленными выглядели участники этого конгресса, многие из которых еще два дня назад томились за колючей проволокой лагерей! Сколько надежды и веры, какие планы зарождались в эти минуты в их душах!

— Тисо! — пронеслось среди членов оргкомитета конгресса уже в последние минуты перед началом его работы. — Прибыл сам Тисо, президент Словацкой Республики! Он все-таки прибыл!

«Ну, слава Богу! Это уже успех!» — молитвенно произнес про себя Власов. Появление на конгрессе в Праге главы соседнего государства для приветственного выступления действительно стало важным политическим событием, придавая этому «форуму освободителей» международное значение.

«В революции 1917 года народы, населяющие Российскую империю, — вдохновенно читал во время доклада на конгрессе генерал-полковник Власов строки, которые затем стали идеологическими положениями „Пражского манифеста Комитета Освобождения народов России“, — искали осуществления своих стремлений к справедливости, общему благу и национальной свободе. Они восстали против отжившего царского строя, который не хотел, да и не мог, уничтожить причин, порождавших социальную несправедливость, остатки крепостничества, экономической и культурной отсталости…

… не вина народа в том, что партия большевиков, обещавшая создать общественное устройство, при котором народ был бы счастлив и во имя чего были принесены неисчислимые жертвы, — что эта партия, захватив власть, завоеванную народом, не только не осуществила требования народа, но, постепенно укрепляя свой аппарат насилия, отняла у народа завоеванные им права…

Большевики отняли у народов право на национальную независимость, развитие и самобытность. Большевики отняли у народов свободу слова, свободу суждений, свободу личности, свободу местожительства и передвижения, свободу промыслов и возможность каждому человеку занять свое место сообразно со своими способностями. Они заменили эти свободы террором, партийными привилегиями и произволом, чинимым над человеком.

Большевики отняли у крестьян завоеванную ими землю, право свободно трудиться на земле и свободно пользоваться плодами своих трудов. Сковав крестьян колхозной организацией, большевики превратили их в бесправных батраков государства, наиболее эксплуатируемых и наиболее угнетенных».

Только здесь, пораженный овациями, которыми участники конгресса встречали его слова, Власов впервые и по-настоящему понял, что становится не только лидером Комитета Освобождения, но и лидером взбунтовавшихся народов коммунистической империи. Во всяком случае, у него появился шанс выйти в реальные лидеры.

 

28

Рейхсмаршал Герман Геринг принимал его на своей просторной вилле «Каринхалле», расположенной где-то севернее столицы. Он словно бы специально пригласил сюда русского генерала, чтобы поразить его пышностью мраморных отделок, коллекцией древнего оружия, старинных картин и гобеленов, средоточием восточных ваз, масок и серебряных драконов.

Сам «фюрер люфтваффе» появился в дверях кабинета на втором этаже лишь после того, как один из его адъютантов провел Власова по тем залам первого этажа, которые именно для того и предназначены были, чтобы поражать воображение гостей. «Неужели человек, выстроивший для себя такую виллу, все еще способен воевать?! — ужаснулся Власов, прежде чем ему явился сам хозяин „Каринхалле“. — У настоящих воинов не должно быть никаких имущественных „оков“. Они должны жить Родиной и для Родины, молиться за Родину, сражаться и умирать за нее!»

Но этот спартанский порыв как-то сразу угас, когда Власов вспомнил выделенную ему двухэтажную, ранее принадлежавшую какому-то промышленнику, виллу, первый этаж которой частью отделан красным мрамором, частью увешан зеркалами, светильниками и коврами. Сколько раз он мечтательно представлял себе, как со временем у него появится такая же, только уже собственная вилла!

— Мне стало известно, что Гиммлер теперь уже лично покровительствует созданию вашей армии, генерал, — внешний вид этого не в меру располневшего, обрюзгшего человека лишь подтверждал предположение Власова о том, что хозяин такой роскошной виллы вряд ли способен сохранять в себе навыки воина. И если бы не молочно-кофейного цвета мундир, украшенный «Золотым почетным знаком летчика», в Геринге вообще трудно было признать бывшего лихого аса Первой мировой и маршала авиации.

Власов сразу же обратил внимание на этот знак, поскольку знал, что Геринг, в свое время признанный лучшим летчиком Германии времен Первой мировой, очень дорожил им; а еще он знал, что это уже дубликат. Из кинохроники Власову было известно, что своим настоящим знаком, когда-то врученным ему фюрером, Геринг пожертвовал, сняв его с мундира и надев на мундир Отто Скорцени, в благодарность за то, что, используя военную авиацию, тот сумел похитить, а значит, спасти дуче Муссолини.

— Моя встреча с рейхсфюрером СС действительно оказалась выгодной для обеих сторон, — признал генерал, усаживаясь в указанное Герингом кресло. — Теперь в моем штабе в Далеме постоянно находится представитель штаба Гиммлера, обер-фюрер СС Эрхард Крегер, благодаря которому мне удается поддерживать постоянную связь с высшим командованием СС и СД.

— Доктор Крёгер, — кивнул Геринг. — Еще один истинный русский немец из Прибалтики, — к удивлению Власова, это свое «истинно русский немец из Прибалтики» рейхсмаршал произнес по-русски, считая, что так он полнее сумеет передать иронию этих слов.

— Родом он действительно из Риги, причем Гиммлер считает его лучшим в своем окружении знатоком России и русских.

Власов, конечно, отдавал себе отчет в том, что, подсовывая ему бывшего командира айнзатцгруппы, а точнее, карательного батальона СС Крёгера, рейхсфюрер, по существу, внедряет в верхушку РОА своего абсолютно надежного, проверенного человека, способного вовремя отреагировать на любое непродуманное решение командарма. Но сейчас это значения не имело — когда Геринг решит приставить к нему офицера из своего окружения, тот станет вести себя точно так же, как и доктор Крёгер.

Впрочем, генерал потому и упомянул о представителе штаба рейхсфюрера СС, что хотел бы заполучить такого же, официально утвержденного представителя из штаба Геринга. Он прекрасно понимал, что само присутствие этих представителей поднимает его значимость в глазах подчиненных. А с другой стороны, наличие таких представителей хоть в какой-то степени оберегало его от произвола СД и гестапо, отпугивая его агентов.

— И сколько частей находится теперь под вашим командованием, генерал?

— Завершается формирование первой пехотной дивизии. В перспективе мы можем довести их численность до трех. Какое-то количество танков, артиллерийских орудий и автомашин нам уже выделили, превращая, таким образом, дивизию во вполне боеспособную единицу. Однако у нас нет ни одного авиаполка прикрытия.

Геринг понимающе, и в то же время победно, улыбнулся: дескать, ясно, что нет. Да и откуда у тебя, русский, взяться авиаполкам, если у авиации здесь только один хозяин?!

— Мне понятно, что вас привело ко мне, генерал.

— Не следует забывать, что со времени создания Комитета освобождения народов России моя Освободительная Армия превратилась в Вооруженные Сила КОНРа, — дожимал его Власов. — Это значит, что она уже не является частью вермахта, а переходит в разряд войск, союзных рейху.

— Теперь это вполне официальный статус добровольческих войск генерала Власова, — упреждающе объяснил Штрик-Штрикфельдт, усевшийся в кресле, стоявшем чуть в сторонке, у окна. Хотя Власов уже свободно мог бы общаться с Герингом на немецком, все же он предпочитал иметь при себе, в виде переводчика, надежного офицера вермахта.

Появился адъютант с рюмками коньяка и бутербродами на подносе. Взяв одну из рюмок, рейхсмаршал сказал таким тоном, словно произносил тост:

— Сейчас под моим началом находится несколько тысяч русских авиаторов — летчиков и техперсонала. Не скрою, что, в связи со сложившимися обстоятельствами, такая масса русских представляет для нас определенную проблему, которую мы с вами, генерал, способны решить с пользой и для Русского освободительного движения, и для рейха. Завтра же я подпишу приказ о создании Военно-Воздушных Сил Русской Освободительной Армии.

Услышав это, Власов торжествующе взглянул на Штрик-Штрикфельдта и, отложив рюмку, потер вспотевшие руки, как делал это всякий раз, когда волновался.

— Для начала, в ваше подчинение перейдет порядка пяти тысяч восточных военнослужащих во главе с известным вам летчиком полковником Мальцевым. У вас нет возражений против полковника Мальцев, как командующего ВВС вашей армии?

— Нет, конечно. Опытный пилот, который в свое время был инструктором известного всему миру летчика Валерия Чкалова.

— Вот о том, что он был инструктором Чкалова, я не знал, — удивленно покачал головой рейхсмаршал. — Странно. Эта извечная русская скрытность…

— Или скромность?

— Скромность у человека, способного подняться в небо?!

Власов благоразумно промолчал, лучшему асу Первой мировой в данном случае было виднее.

Они выпили за рождение «русских ВВС на службе рейха России», и Геринг вальяжно, словно дарил что-то сугубо личное, со щедрого барского плеча, продолжил:

— Кстати, ко мне уже обращались с письмом двадцать летчиков-украинцев, в основном из тех, что в свое время служили в авиации Войска Польского. Они предлагали создать отдельную украинскую эскадрилью, которая бы стала основой Украинских ВВС. Инициаторы этого письма, офицеры люфтваффе Олийнык и Киевский, уже стали настоящими асами, дослужились до званий майоров и командуют эскадрильями, в которых значительная часть пилотов и технического персонала принадлежат к «Геринг-Иванам», как в штабе люфтваффе называют этих русских летчиков. Только что получили очередные награды еще два украинских пилота — Пьянчук и Сишко. В создании Украинских ВВС я этим пилотам пока что отказал. Но, как видите, нам есть кого передавать в ВВС вашего Комитета Освобождения.

— Мне также известно, что при ночной авиагруппе «Остланд» уже создана 1-я Русская восточная эскадрилья, часть машин которой — советские, трофейные.

Геринг улыбнулся, как пилот-курсант, получивший похвалу командира уже хотя бы за то, что сумел взлететь и не разбил машину при посадке.

— Некоторые пилоты воюют на тех машинах, на которых перелетели к нам, сдаваясь в плен. Долгое время грозой белорусских партизан была наша эскадрилья, сформированная из русских У-2, знаменитых ночных бомбардировщиков марки «Русс-фанера». Замечу, что, вопреки опасениям, ни один пилот этой эскадрильи на сторону красных не перелетел и партизанам в плен не сдался. Сталин так запугал всех своим садистско-идиотским отношением к бывшим военнопленным-русским, что опасаться нам уже нечего.

— Не могу не согласиться с вами, — задумчиво и немного растерянно подтвердил Власов. Рейхсмаршал явно зацепил его за живое.

В последнее время его контрразведка только о том и доносит, что в частях РОА ведутся горячие споры относительно того, каким образом к ним, «власовцам», станут относиться в Союзе после перехода на сторону Красной Армии, а главное, после окончания войны. И если к болтунам этим Власов пока что никаких карательных мер не применял, то лишь потому, что и сам мучительно задумывался над этим же: что будет потом, если он сдастся, или если немцы или западные союзники выдадут его красным?

— Кажется, мне не изменяет память — до войны полковник Мальцев был командующим ВВС Туркестанского военного округа, разве не так?

— Был, меня уже ознакомили с его послужным списком.

— Почему бы вам не воспользоваться этим для работы с пленными, которые когда-то служили в этом округе или проживали на его территории?

— Яволь. Мы обдумаем, как лучше реализовать это ваше предложение, господин рейхсмаршал.

По личному опыту Власов уже знал: немцы терпеть не могут, когда пытаешься конкретизировать их предложения или обсуждать пути реализации. Лучше всего отделаться неотразимо немецким «яволь!», а затем уже пытаться решать вопросы через штабистов. И Геринг оценил эту его тактику тем, что продолжил разговор, который уже намеревался завершить.

— Кстати, вчера мы долго мудрили по этому поводу с генерал-лейтенантом авиации Ашенбреннером, все из тех же «русских немцев», прекрасных знатоков русского языка и души. Который, кстати, будет моим личным представителем при штабе РОА. — Он вновь вопросительно взглянул на Власова, но тот помахал руками:

— Я немного знаком с генералом Ашенбреннером. Мы прекрасно сработаемся.

— Так вот, в приказе будет указано, что вам полностью передается истребительная эскадрилья, которой командует герой Советского Союза, — подсмотрел он в имевшиеся у него наброски, сделанные генералом Ашенбреннером, — майор Бычков. На вооружении имеется шестнадцать «Мессершмиттов-109». Кроме того, передается эскадрилья скоростных штурмовых бомбардировщиков «Юнкере-108», обладающая двенадцатью машинами. Но и это еще не все. В состав ваших ВВС войдут разведывательная и транспортная эскадрильи, которые еще надлежит сформировать, а также зенитный полк, парашютно-десантный батальон, техническая и интендантская службы, и даже русская газета для авиаторов «Наши крылья».

Услышав все это, Власов молитвенно взглянул в потолок: теперь-то уже никто не посмеет усомниться, что под его командованием действительно находится настоящая, полнокровная Освободительная Армия.

 

29

Эту ночь комдив Буняченко провел, терзаемый невыносимой болью. Закупоренные многочисленными тромбами вены его вспухли, и теперь змеились, угрожая в любую минуту вскрыться и обагрить его ноги загустевшей, мертвеющей кровью. Лишь под утро он наконец забылся коротким сном, но как раз в это время в штабной комнате, на диване которой генерал так долго пытался уснуть, появились его адъютант-порученец Родан и немецкий офицер связи майор Швеннингер. Будить комдива они не решились, однако тот каким-то образом ощутил их присутствие и проворчал свое привычное, на родном украинском, для подобных визитов припасенное:

— Якого дидька?! Носыть и носыть вас тут удосвита!

Но порученца генерал подобрал себе из украинцев, поэтому в переводе тот не нуждался. И тоже на украинском, поскольку спросонья Буняченко всегда какое-то время продолжал говорить на своем родном языке, доложил генералу, что поступил приказ из штаба «Отсгруппен», со ссылкой на приказ Генштаба сухопутных войск. Дивизия сегодня же должна выступить. Ее перебрасывают на север, в Померанию, на Восточный фронт, который на отдельных участках уже проходит по Одеру.

— Яка пивнич?! Яка, в дванадцять апостолив, Померания?! — все еще на украинском продолжал возмущаться командир 1 — й дивизии КОНРа, и лишь напоминание порученца Родана о том, что рядом с ним стоит офицер, «якый на украинський мови не тямыться», заставило генерала перейти на русский.

— Это очень важный приказ, — объяснил Швеннингер, приставленный к Буняченко как происходивший из прибалтийских немцев, довольно сносно владеющих русским. — Дивизия прекрасно укомплектована и вооружена, солдаты приняли присягу на верность фюреру. Настала пора принять боевое крещение. Для всякого командира дивизии это великая честь.

— Только слишком уж «великая», — с трудом, с помощью адъютанта, обувал он специально пошитые сапоги с широкими хромовыми голенищами. — Нам было обещано, что дивизия будет сражаться только в составе РОА, под командованием генерал-полковника Власова.

Видимо, майор пожаловался на нежелание Буняченко готовить дивизию к переброске на фронт полковнику Генштаба Герре, который находился в штабе местного гарнизона, потому что уже через час тот предстал перед комдивом. Он был начальником организационного штаба формирования 1-й дивизии РОА, поэтому нес ответственность перед командованием за боеспособность и благонадежность этой воинской части.

— Мы все прекрасно помним, господин Буняченко, — чем сильнее Герре злился, тем речь его становилась медлительнее, при этом угрожающе-презрительные нотки сливались в ней с откровенной язвительностью, — как вы досаждали нашим штабистам, вымогая все новых и новых поставок обмундирования, питания, вооружений. Теперь на вашем вооружении сто артиллерийских орудий, двенадцать русских танков, до сотни фаустпатронов, большая часть бойцов вооружена автоматами. То есть ваша дивизия вооружена и оснащена сейчас лучше, чем любая дивизия вермахта. Неужели вы думаете, что мы позволим ей отсиживаться в тылу?

Выслушав полковника, Буняченко спокойно налил крепкой вишневой настойки себе и ему. Выпил, по-мужицки крякнул и, не обращая внимания на то, что Герре все еще вертит врученную ему солдатскую кружку с напитком, на своем относительном русском с неизгладимым украинским акцентом произнес:

— Вот ты скажи мне, полковник: командующий армией… мой командующий, моей армией, генерал Власов знает о том, что его единственную дивизию перебрасывают в Померанию, чтобы всю ее тут же, необстрелянную и необученную, погубить? Неправду говоришь, — резко взмахнул он рукой, хотя полковник Генштаба еще и рта не открыл, — не знает он об этом. Мы теперь не та часть, которая, как раньше РОА, входит в состав вермахта, мы теперь все в рядах КОНРа, — взял он из лежавшей на столе папки и помахал перед собой каким-то листиком. — Вот она, присяга, которую каждый из нас принимал теперь уже как солдат Комитета Освобождения. Читаем, что здесь написано.

— Я с этим текстом ознакомлен, — холодно возмутился полковник, однако Буняченко это уже не остановило, он явно вошел в роль.

— А написано здесь такое, — водрузил генерал на самый кончик носа свои давно потускневшие очки: — «Как верный сын моей Родины, я добровольно вступаю в ряды войск Комитета освобождения народов России. В присутствии моих земляков я торжественно клянусь честно сражаться до последней капли крови под командой генерала Власова». Обратите внимание, полковник: «…под командой генерала Власова, на благо моего народа против большевизма». Ну а то, что «эта борьба ведется всеми свободолюбивыми народами под высшей командой Адольфа Гитлера» — это понятно, против этого на сегодняшний день возражений пока не имеется. И дальше, как положено: «Я клянусь, что останусь верным этому союзу»1.

— Не валяйте дурака, господин Буняченко, — предупреждающе покачал головой Герре. — Вами получен приказ Генштаба, который никто не в состоянии отменить. Подчеркиваю: никто, в том числе и Власов.

— А я и не требую, чтобы этот приказ кто-то отменял. Потому что этот приказ, именно этот, — воинственно потряс он листиком, — мне, как у нас говорят, без разницы! Мне нужен, — припечатал он текст ладонью к столу, — приказ председателя КОНРа генерал-полковника Власова.

— Но вы же понимаете, что за невыполнение этого приказа, — в свою очередь, потряс текстом радиограммы полковник Герре, — вы ответите перед военно-полевым судом?

— За этот — никогда! — Буняченко демонстративно уселся в свое кресло и по-наполеоновски скрестил руки на груди. — Только за тот, который мне положен по уставу.

При всем внешнем спокойствии, полковник нервно нащупал рукой кобуру. Буняченко к себе рванул кобуру, а поскольку Герре замялся, генерал вскинул подбородок и выразительно поскреб его пальцами левой руки. Это был условный, хорошо известный адъютанту Родану знак, который означал: «Зови охрану!» Еще два дня назад, предчувствуя недоброе, он приказал адъютанту-порученцу:

— Подыщи-ка ты мне полтора десятка парней — из разведки, из диверсионной группы, обучение прошедших; словом, откуда хочешь, но таких, чтобы по сигналу моему отца родного в котле со смолой сварили. И пусть по двое-трое толкутся возле штаба, а остальные — на подхвате.

Адъютант-порученец Родан задание свое тут же понял.

— Да было бы только сказано, батька генерал! — повел он плечами, словно двумя мешками с мукой на плечи взваленными поразмялся.

Рослый, плечистый, из кузнецкого рода-племени, Родан и сам лишь недавно был выдернут генералом из парашютно-десантного батальона. А выдернут, потому что на счету этого армейского проходимца числились: курсы разведки и служба в разведроте Красной Армии; побег из-под ареста СМЕРШа, переход линии фронта, побег из лагеря военнопленных, побег из-под партизанского ареста, при котором Родан, исхитрившись, сумел отправить на тот свет обоих своих охранников. Ну а потом на этого сорвиголову обратили внимание в абвере. После чего последовали: разведшкола где-то в Белоруссии, рейд за линию фронта, затем разведывательно-диверсионная школа уже здесь, в рейхе…

«Хитрый махновец», как называли Буняченко в штабах РОА и КОНРа, прекрасно понимал, что самое время окружать себя именно такими горлорезами. Он и в самом деле был поклонником казацко-махновского уклада в своем войске и любил, когда обращались к нему именно так, как обращался адъютант-порученец — «батька генерал»!

Тем временем порученцу и подбирать никого не нужно было. Он давно присмотрел себе не полтора, а почти три десятка таких же армейских проходимцев, как сам — прошедших тюрьмы, сибирские лагеря и лагеря военнопленных. Это были парни, привыкшие к лесной и бродячей жизни, владеющие приемами рукопашного боя, прекрасно метавшие ножи и топоры; сильные и отчаянные, из тех, которые и немцев ненавидят, и к красным не переметнутся, потому как не резон… А еще это были этнические украинцы или же люди, на Украине родившиеся и выросшие. И составляли они теперь его, капитана Родана, «личную гвардию», на тот, самый крайний случай… Потому что была у капитана задумка: то ли пробиться с этими ребятами через горы Словакии в Карпатские горы и в равнинные украинские леса, да основать там свою казачью вольницу, то ли на какое-то время уйти в Альпы, наудачу, только бы не оказаться в руках «смершевцев»…

— Как вы и сказали, батька генерал, — выстроил их позавчера у штаба порученец. — Эти — хоть самого дьявола в смоле сварят.

Батька генерал медленно обошел строй, остановившись перед каждым, чтобы глаза в глаза, чтобы ощутить тот самый, скрытый в них волчий оскал…

— Ну что, горлорезы из черного леса, — сказал, завершая осмотр, — задача вам ясна. А что не ясно, жизнь всегда подскажет. Держитесь за моего атаман-порученца, капитана Родана. А капитан — он завсегда при мне. Только так и выживем.

— Так уже ж держимся, батька генерал, — нестройно, но уверенно ответили «горлорезы», трое из которых по зову атаман-порученца теперь уже стояли за спиной полковника Герре и смотрели на него снисходительно, как на дитя несмышленое.

— Хорошо, где сейчас Власов? — проскрипел челюстями полковник.

— Известно, где, — вполне миролюбиво ответил Буняченко, — в шестидесяти километрах отсюда, в Хойберге, там, где формируется 2-я дивизия КОНРа.

— Еще одна дивизия «рус-иванов»! — по-немецки пробормотал Герре, по-бычьи помотав при этом головой. — И таких же вояк хреновых!.. — уничижительно добавил по-русски. Очень уж словцо это — «хреновых» — к сердцу ему прилегло, как, впрочем, и слово «дерьмо», поскольку мог ругать им соотечественников, не понимавших их значения. — Ну, так вызывайте сюда Власова, генерал Буняченко, связывайтесь с ним.

— Зачем же начальство от дела отрывать?! — искренне удивился «батька генерал». — А если кому и надо, так пусть вызывают.

— Не зря же вас называют «хитрым махновцем», генерал.

— Да называть могут по-всякому, — воинственно осклабился Буняченко. — Лишь бы на мозоли не наступали.

 

30

Вызванный полковником Герре командарм Власов прибыл только под вечер. О приказе он тоже ничего не знал, однако понимал, что положение серьезное, и что от своих намерений укрепить группировку войск в Померании за счет русской дивизии в Генштабе не откажутся. Но еще убедительнее он понимал, что, отправив в Померанию 1-ю дивизию, он уже никогда ее не получит и, по существу, останется командующим без армии. Рассчитывать на вторую дивизию тоже не приходилось, Власов очень опасался, что по-настоящему сформировать и вооружить ее он уже попросту не успеет, поскольку времени-то в обрез.

Уясняя для себя щепетильность ситуации, полковник Герре предпочел оставить командарма и комдива наедине. С появлением в дивизии Власова он почувствовал облегчение, поскольку основная тяжесть неповиновения Хитрого махновца ложилась теперь на председателя КОНРа, приказывать которому он, полковник Герре, никоим образом не мог.

Но вместо того чтобы устроить Буняченко разнос и подтвердить приказ Генштаба вермахта, Власов устало опустился на стул и растерянно спросил:

— Так что будем делать, комдив? Полковник прав: дивизия создавалась для того, чтобы воевать, а не для того, чтобы проедать продовольственные запасы рейха. Вскоре сюда нагрянет СД, и тогда уже эсэсовцы возьмутся и за тебя, и за меня.

— Ну, у меня, допустим, и своих СД-эсовцев теперь хватает, — выставил на сей раз комдив на стол бутылку коньяку, из своих, как он говорил, «стратегических запасов», которые казались Власову неисчерпаемыми.

— Это не разговор, комдив, — решительно опустошил наполненную рюмку генерал-полковник. — Завтра снимут нас с довольствия, и через пару недель возьмут голыми руками.

— План у меня есть, командарм, — извлек Буняченко из стола потертую, в сальных пятнах, карту. — Пока ты будешь разбираться, кто и как должен мною командовать, я ближе к утру поднимаю дивизию по тревоге и выступаю из Мюнзингена вроде бы для того, чтобы идти в Померанию. На самом же деле, мобилизуя весь транспорт, совершаю марш-бросок сюда, — указал он в сторону Баденского озера, к границе со Швейцарией. — При этом создам авангард и арьергард из танков и транспортеров, усадив на броню горлорезов из разведбатальона. По пути постараюсь «занять» у немцев батарею зенитных орудий, которую южнее Трохтенфильгена присмотрел. Да три зенитки у меня уже есть.

— Это подробности, комдив, — опустошил Власов и вторую рюмку. — Какова цель рейда? Надеюсь, Цюрих ты брать штурмом не собираешься?

— Почему же не собираюсь, командарм? Понадобится взять — тут же и возьму! Швейцарцы, наверное, решили, что всю войну отсиделись, так я им обедню эту испорчу.

— Ну-ну, — поморщился Власов, воспринимая это как фантазии хитрого махновца. И не догадываясь при этом, что комдив вовсе не шутит.

— Вот сюда, до городка Штокках, — вновь обратился Буняченко к карте, — я буду двигаться под предлогом того, что направляюсь в оборонительный район «Альпийская крепость», с которым в последнее время так носятся эсэсовцы. Ссылаясь при этом на секретный приказ Гиммлера, на генерала Кёстринга, который командует теперь войсками «Остгруппен», да хоть на черта лысого. Пока будут разбираться, что к чему, я уже буду там, а дальше — три десятка километров, и моя дивизия оказывается вот здесь, южнее Зингена, на полуострове, на котором с двух сторон расположено озеро, а с третьей — швейцарская граница.

— На каком еще полуострове? — не понял Власов.

— Ну, что-то похожее на полуостров, только посреди озера. Причем местность, что надо. Германскую пограничную стражу я там разгоню и, окопавшись, поведу переговоры и с англо-американцами, и со швейцарцами. Если с союзниками что-то не сладится, прорвусь на швейцарскую территорию, укреплюсь в каком-нибудь городке и, во избежание кровопролития, потребую, чтобы международные организации постепенно переправляли моих людей в Испанию, Австралию, в Португалию или в Канаду, собственно, в любую страну, которая согласится нас принять.

Власов протер платочком очки и с минуту всматривался в избранный Хитрым махновцем пятачок в излучине Баденского озера. И с тактической, сугубо военной точки зрения, и с точки зрения стратегических действий в условиях капитуляции рейха, местность представлялась идеальной — это Власов признал сразу же и безоговорочно. Сейчас он размышлял о другом.

Оказалось, что по своим организаторским способностям, а главное, по упрямству и напористости, командир 2-й дивизии Григорий Зверев и в подметки не годится Буняченко, который буквально за горло брал немцев, выбивая из них решительно все: орудия, обмундирование, боеприпасы, продовольствие. Зверев же, при первом отказе любого из армейских чиновников рейха, опускал руки и… спешил пожаловаться на этого чиновника ему, Власову. То есть перекладывал свои проблемы на плечи командарма.

Но дело даже не в этом. Если завтра дивизия Буняченко направится в сторону Швейцарии, то уже послезавтра эсэсовцы разоружат, а возможно, большой частью истребят всех, из кого КОНР рассчитывает сформировать вторую и третью дивизии. Да и колонну, двигающуюся к швейцарской границе, частью истребит немецкая авиация, частью — авиация союзников.

Но самое страшное наступит, когда Хитрый махновец приведет тысячу-другую своих бойцов на границу со Швейцарией и попытается прорваться на территорию этой страны. Понятно, что ни одна страна мира КОНРу и его руководству нападения на Швейцарию не простит, а вся его воинская сила, все члены КОНРа будут объявлены вне закона. Изложив эти аргументы генералу Буняченко, командарм жестко потребовал раз и навсегда забыть о своей «швейцарской авантюре» и, пригрозив трибуналом КОНРа, приказал готовить дивизию к переброске на фронт. А вот на какой именно участок, это он еще попытается решить со штабом генерала Кёстринга. При этом Власов добавил, что хотел бы собрать все свое воинство в Чехии, в районе Карлсбада, неподалеку от которого, в немецком Эгере, уже базируются эскадрильи Мальцева.

— Не идти, так не идти! — благодушно развел руками Буняченко. — Слово командарма — как слово Божье.

Но, как только Власов удалился, тут же пригласил к себе Родана и командира отобранных им «горлорезов», лейтенанта Грабаша.

— Отрабатываем три варианта, — заговорщицки осмотревшись, проговорил он, предварительно уведомив о стремлении Власова перебазироваться в Чехию. — Первый: уходим в сторону Швейцарии, но уже только в составе нашего отряда, без дивизии. Второй: уходим горами, через Чехию и Словакию, в Украину. А там действуем по обстоятельствам. И, наконец, третий. Нужно заполучить экипаж одного из самолетов транспортной эскадрильи КОНРа, после чего решаем, куда уходить, и тут же захватываем этот небесный кабриолет.

— Даже трудно выбрать, какой из них авантюрнее, — заметил Родан.

— А главное, что все одинаково безнадежные, — спокойно уточнил командир «горлорезов».

— Поэтому сейчас мы обсудим каждый из вариантов, — продолжил свою речь батька генерал. — Но для начала тебе, лейтенант Грабаш, задание: отобрать из своего отряда троих бойцов, самых-самых, с которыми можно будет уходить, используя остальных людей лишь в качестве штурмовой группы. Возможно, какое-то время придется попросту пересидеть: прямо в горах, по-партизански переходя с места на место, или же на каком-нибудь хуторе. Можно также залечь в большом городе, где с тремя десятками людей не спрячешься.

Офицеры понимающе переглянулись. Они тоже чувствовали, что «кольцо облавы» сжимается, поэтому нужно запасаться продовольствием, патронами, и уходить. А вот куда и каким образом — это еще действительно надо было решать.

— Правду говорят, что однажды вас уже ставили под стенку, батька генерал? — поинтересовался лейтенант, после того как их тайное совещание было завершено.

— Поэтому во второй раз становиться под нее не хочется.

— И происходило это уже во время войны?

— В сентябре сорок второго, — не стал томить их души комдив. — Я тогда тоже дивизией командовал, только красной, 389-й, стрелковой, и держал оборону по Тереку. Ситуация там сложилась такая, что нужно было разрушить железнодорожное полотно между станциями Моздок и Червленая, куда немцы перебрасывали по железке все новые подкрепления. Я этот вопрос со штабом 9-й армии согласовал, и приказал бойцам разобрать рельсы. Но тут ситуация на фронте резко изменилась, после чего кто-то написал донос, и получилось так, что штабисты остались в стороне, а меня приговорили к расстрелу за «предательское вредительство». Вот так вот… Правда, за час до расстрела сообщили, что казнь заменена десятью годами тюрьмы. И все было бы ничего, но в армии под меня вновь начали «смершевцы» рыть, пришлось подобрать двух таких же отчаюг, как вы, и уже в декабре сорок второго уходить за линию фронта, к немцам. Эти, как видите, расстреливать не стали. Наоборот, сделали инспектором русских подразделений, сражающихся на «Атлантическом вале», а еще получил от них три медали, Железный крест второй степени, наконец, генеральский чин, и вот, дивизию под свое командование…

— Вот это судьба! — изумился Грабаш.

— Мне и самому казалось, что в Германии надо мной ангелы запели, но, как видите, опять нужно уходить. Правильно как-то сказал кто-то из рейховцев, по-моему, Геббельс: «Радуйтесь войне, ибо мир будет страшен!» Словно бы о нас с вами говорено.

 

31

В течение всего последующего дня никаких известий от Власова не поступало, но комдива это уже не тревожило. Его полки неспешно готовились к маршу, а сам Буняченко радовался, что еще пару дней выторговал для спокойной мирной жизни, поскольку кредо у него теперь было: «Что ни день, то ближе к миру!» Когда же комдив наконец появился, в папке у него тоже был приказ о выступлении дивизии на фронт, но теперь уже командование радо было видеть ее в районе Котбуса, что юго-восточнее Берлина. Причем до Нюрнберга, а это более двухсот километров, дивизии нужно было добираться маршем, и только там ей обещали предоставить эшелоны.

Проследив этот путь по карте, Буняченко хитро ухмыльнулся.

— Рассчитываешь, что пока твое воинство дойдет до фронта, немцы капитулируют? — попытался уловить ход его мысли Власов.

— В любом случае волынить буду до последней возможности, — упрямо заявил комдив. — Чтобы таких парней, и в последние дни войны в землю уложить! Одно только огорчает: до Швейцарии оттуда далековато будет. Плакала моя швейцарская авантюра — вот что покоя не дает.

— Зато ближе к Чехии и Словакии, а там и до России рукой подать. Хотя понимаю: солдаты устали от войны.

— От войны солдаты уставать не должны, они должны жить войной. Весь вопрос в том, где и за что воевать.

Власов чувствовал, что Буняченко не прав, да к тому же неискренен, однако возражать не стал. В течение еще нескольких минут они изучали маршрут следования дивизии, а затем Буняченко неожиданно спросил:

— Это правда, что белоэмигрант этот наш КОНРовский, Жеребков, переговоры ведет со швейцарцами, чтобы те предоставили вам политическое убежище?

— Не только мне, но и всему руководству Комитета освобождения.

— Вот это правильная мысль. Но только гляжу, что пока что ничего у жеребца этого белогвардейского не получается.

— Кому мы теперь, к черту, нужны, кроме СМЕРШа? — швырнул свой карандаш на стол командарм. — Теперь они будут шарахаться от нас, как от прокаженных.

Марш дивизии от Мюнзингена до Нюрнберга превратился в некое «шествие триумфаторов». Благодаря тому, что Хитрый махновец выслал впереди колонны целый отряд квартирьеров, да к тому же прикрылся авангардом и боковым охранением, словно уже шел по занятой врагом территории, местные обитатели на удивление быстро узнавали о появлении дивизии русских добровольцев. Стоит ли удивляться, что со всех сторон к ней стекались остарбайтеры, сбежавшие из лагерей пленные, и даже добровольцы, которые служили в частях вермахта.

Большинству из этих людей и в голову не приходило, что, на какой-то месяц-другой связывая свою судьбу с власовцами, они обрекают себя на клеймо предателей, перечеркивают всю свою жизнь, ставят под удар родственников. Сама весть: «Идут русские!» звучала для этих людей, как призыв к бунту, к побегу, к спасению; представала последним шансом хоть каким-то образом избавиться от ненавистного рабства. И комдиву Буняченко не оставалось ничего иного, как создать из этих беглых пятитысячный резервный отряд, за бойцов которого он теперь тоже нес ответственность, и с которыми приходилось делиться питанием, одеждой, медикаментами.

Сопровождавшего дивизию майора вермахта Швеннингера это приводило в ярость. После появления в дивизии каждой новой группы перебежчиков он возмущался, пытался убеждать комдива, что всякий русский, который без разрешения командования или властей оставил свою воинскую часть, а также завод или крестьянское поместье, на котором его обязали работать, является преступником. Поэтому, дескать, генерал не имеет права зачислять его в свою часть. Но Буняченко не был бы «хитрым махновцем», если бы воспринимал все его угрозы всерьез. Переходя на свой украинский, комдив всякий раз говорил майору: «Да ты посмотри, какие парни к нам пришли, Швингер! — настоящую фамилию майора он то ли так и не сумел запомнить, то ли принципиально не хотел этого делать. — Как же таких не взять?! Да через несколько дней, из никудышных остарбайтеров, я превращу их в настоящих русских солдат!»

И только один раз комдив не сдержался, вспылил, а затем, оставшись с майором наедине, вежливо так пообещал: «Еще раз сунешься отчитывать меня за перебежчиков — пристрелю. Всю дивизию выстрою, выпью с тобой на прощанье чарку, как со старым другом, в лоб предсмертно поцелую — и пристрелю!» Больше поучать его Швеннингер не решался, а когда и пытался командовать, Буняченко внимательно так смотрел на него, сокрушенно качал головой и, разводя руками, как человек, которому не хотелось принимать такое решение, но он вынужден это делать, говорил: «Ну вот, люблю я тебя, Швингер, как родственника дальнего, — люблю! А все равно чувствую, что придется пить с тобой прощальную чарку!»

Только 6 апреля, уже в составе соединения войск генерала Буссе, дивизия Буняченко оказалась у линии фронта в районе станции Либерозы. Комдив опять заартачился, заявляя, что не вступит в бой, не получив приказа главкома войск КОНРа генерала Власова. Однако немцы эту уловку уже предвидели, и на следующий день Власов, в сопровождении штабистов Буссе и двух офицеров СД, уже находился в штабе Хитрого махновца. Вместе с Буняченко он осмотрел в бинокли предмостные укрепления красных. Собственно, в свое время эти укрепления создавали еще немцы, однако красным удалось взять их штурмом, а все попытки вернуть их себе ни к чему не приводили. Наоборот, красные постепенно расширили плацдарм, пополнили гарнизон укрепрайона людьми и вооружением.

— Немцы трижды пытались взять эти чертовы укрепления, но так и не смогли, — мрачно сказал Буняченко.

— И не смогут, потому что… немцы. Но завтра на них пойдут твои солдаты, русские.

— Они тоже не смогут.

— Чтобы убедить в этом немцев, нужно провести хотя бы две атаки.

— Пожертвовав как минимум тремя сотнями людей.

— Не людей, а солдат, генерал Буняченко, солдат. Которые для того и существуют, чтобы ими жертвовать во имя победы; в этом весь смысл войны, когда и где бы она ни велась.

— Так, может, ограничимся одной атакой? Ведь как только мои бойцы окажутся в тридцати метрах от моста, они тут же попадут не только под фронтальный, но и под сильный фланговый пулеметный огонь.

— Попадут, естественно, — признал его правоту командарм, не отрываясь от бинокля. — Однако без второй, а может быть, и третьей атаки не обойтись. Немцы все еще пребывают под впечатлением от прекрасных действий отряда полковника Сахарова в районе города Шведта, от напористости и храбрости его солдат.

— Да уж, он, дурак, постарался… — процедил Буняченко.

— Почему «дурак»? Он действовал, как подобает русскому офицеру, который сражается за свободу России. Если бы отряд Сахарова не продемонстрировал такое мужество и не вызвал такую реакцию немецкого командования, нам вряд ли разрешили бы создавать нашу РОА.

Генералы еще раз прошлись окулярами биноклей по позициям красноармейцев, помолчали, покурили…

— Так все же, какими силами вы намерены штурмовать эти укрепления, господин комдив? — до жесткости официально обратился к Буняченко командарм.

— Значит, считаете, что на сей раз без атак не обойтись? — все еще на что-то рассчитывал Хитрый махновец.

— Мы это уже выяснили, Сергей Кузьмич, — оглянулся Власов на присутствовавших при этом разговоре немцев. — Поэтому хватит прений. Доложите, как намерены формировать штурмовой отряд.

— Предполагаю составить его из двух батальонов, по одному из второго и третьего пехотных полков. А действовать они будут при поддержке артиллерийского полка и противотанкового дивизиона, значительная часть которого состоит из фаустпатронников.

— Вот это уже разговор, — кивнул командарм.

— А разве остальные силы дивизии задействовать в этих штурмах вы не собираетесь? — насторожился полковник, прибывший сюда из штаба генерала Буссе.

— Мы возьмем предмостное укрепление этими силами, — заверил его Буняченко. — Другие не понадобятся. Первая атака — завтра на рассвете, после основательного артналета.

— Значит, штурмуете силами двух батальонов? — тут же вмешался в их разговор командарм, чтобы оградить Буняченко от нападок. — Одобряю, одобряю.

— Как вы понимаете, — притишил голос комдив, — основу этих батальонов составляют люди из бывшей «бригады Каминского».

— Именно это я и предположил, — согласно кивнул Власов. — Предвижу, что шансов на успех у вас, генерал, нет, но атаковать надо: таков приказ.

Власов помнил, с каким нежеланием и даже отвращением Буняченко подчинился распоряжению рейхсфюрера СС Гиммлера относительно того, чтобы передать в его формирующуюся дивизию остатки этой бригады, бойцы которой в августе сорок четвертого кроваво отличились во время подавления Варшавского восстания. Их зверству поражались не только поляки, но и немцы. Комбрига Каминского эсэсовцы расстреляли, часть его бригады отправили в лагеря, но при этом они помнили, что именно каминцы взяли на себя самую грязную работу по подавлению польского восстания в одном из варшавских районов.

Вот почему, как только встал вопрос о судьбе остальной части бригады, которая все еще оставалась вооруженной и представляла опасность для всех — и для армии, и для гражданского населения, Гиммлера вдруг осенило. Зачем зря губить это человеческий материал, если можно передать его РОА? Пусть там русские сами разбираются с этими оголтелыми убийцами, все еще расквартированными в Польше. Это исходя из его директивы «каминцев» погрузили в вагоны и отправили в Мюнзинген.

Когда эта масса вооруженного люда высыпала на перрон, вместе с награбленным барахлом и пьяными женщинами, комдив умиленно ухмыльнулся. Он помнил, что в РОА его прозвали «Хитрым махновцем», так вот, с этой ордой он, армейский генерал, и в самом деле почувствует себя «батьком Махно».

— Что, — ехидно поинтересовался он у подполковника и двух капитанов СС, сопровождавших эту ораву, — решили сплавить Буняченку все то дерьмо, с которым сами справиться уже не в силах?!

— С куда большим удовольствием подал бы этот эшелон прямо к крематорию, — процедил оберштурмбаннфюрер СС. — Просто не мог нарушить приказ рейхсфюрера.

И первое, что сделал Буняченко, это приказал своим бойцам, окружившим эшелон, удалить из полувоенизированной банды женщин, изъять все спиртное и поснимать лишние часы — некоторые офицеры носили на руках по пять-шесть штук, — как очевидные последствия грабежа. Теперь ему представилась возможность испытать это воинство «на вшивость», а заодно избавиться от какого-то количества дивизионных разгильдяев.

Уже прощаясь с Буняченко перед отъездом в Чехию, командарм сумел отвести его в сторону и сказал:

— Действовать, конечно, следует по ситуации, генерал. Но, если это будет возможным, после второго натиска постарайтесь увести дивизию из линии фронта в сторону Дрездена, а оттуда следуйте в район Карлсбада.

— Но в таком случае мне придется ссылаться на ваш приказ.

— Наоборот, на отсутствие моего приказа относительно дальнейшего пребывания дивизии на этом участке фронта, — уточнил Власов. — Притом, что остается в силе ранее изданный приказ Президиума КОНРа о сосредоточении всех частей и отдельных подразделений Комитета Освобождения в Чехии. Где именно будет располагаться моя Ставка, вам сообщат по радиосвязи.

 

32

Пятнадцатого апреля Власов провел совещание с командованием Военно-Воздушных сил КОНРа, на котором присутствовали командующий ВВС генерал Мальцев, командир 1-го авиационного полка, и он же начальник гарнизона полка в городе Эгер, расположенном неподалеку от старой чешской границы, полковник Байдак; служащие штаба и командиры различных подразделений. Тогда была поставлена задача: в течение трех суток перебазировать эскадрильи и другие части ВВС в Чехию, в район Карлсбада, чтобы, таким образом, собрать в кулак все вооруженные силы КОНРа.

Мальцев и Байдак, конечно, попытались выполнить этот приказ. Во время переброски авиаполка со всеми его техническими подразделениями к нему даже успели присоединиться отборный парашютно-десантный батальон и зенитный полк, который так и не успел получить ни одной зенитки.

Однако добраться со своими авиаторами до района Мариенбада «власовскому Герингу» уже было не суждено. Когда 24 апреля основные силы этих частей во главе с полковником Байдаком оказались в районе городка Нейерн, стало понятно, что дальнейшая переброска авиаторов в глубь Богемии бессмысленна. Это означало — оказаться в зоне действий Красной Армии.

На экстренном совещании, проведенном в Нейерне с участием Мальцева и Ашенбреннера, было принято единственно приемлемое решение: вести переговоры с американским командованием о сдаче в плен. Тем более что к тому времени штаб КОНРа уже вынужден был перебазироваться в городок Фюссен, приютившийся в предгорье Лехтальских Альп на южном побережье горного озера Форгензе. Как только это штабное переселение состоялось, Власов провел совещание генералитета КОНРа, на котором присутствовали Малышкин, Жиленков, Трухин и Закутный.

— С ситуацией, которая сложилась на фронтах и в самой Германии, все вы знакомы, — произнес командарм, открывая это «высокое собрание». — Каждому из вас ясно, что мы находимся у той последней черты, за которой нас ждет крах всего того, что мы созидали и ради чего боролись.

Генералы встретили его слова молчанием. Жиленков наполнил бокалы прихваченной из Чехии «сливовицей», однако пили, не чокаясь и не произнося тостов, как и полагается пить на поминках, к тому же на собственных.

— Из сообщений разведки стало известно, что к северному побережью озера Форгензе приблизились части 20-го американского корпуса, — продолжил председатель КОНРа. — То есть они уже вторглись на территорию, определенную фюрером как «Альпийская крепость», за которую немцы вроде бы намерены были сражаться до последней возможности.

— Да только «возможность» эту, последнюю, они давно исчерпали, — пренебрежительно процедил Закутный.

— Известно, что 20-й корпус входит в состав 7-й американской армии генерала Пэтча. Кому-то из нас нужно немедленно добраться до этого генерала через штаб корпуса и провести переговоры об условиях капитуляции. Причем делать это нужно быстро, пока американцы не взяли нас в плен или не загнали в безвыходное положение, когда всякие переговоры с нами уже потеряют смысл. Словом, нужен доброволец. Возможно, я сам направился бы к Пэтчу, но вы же понимаете, что мне нужно вернуться в Чехию, к нашим частям.

— Лично вам сейчас нужно быть в Чехии, — подтвердил его правоту Жиленков. — Если Шернер узнает, что вы отбыли к американцам, большую часть наших армейцев он попросту истребит.

— Потому и спрашиваю: «Кто пойдет? Есть доброволец?»

Он вопросительно взглянул на Жиленкова, но тот поспешно отвел взгляд, давая понять, что на него рассчитывать не стоит.

На какое-то время в комнате воцарилось напряженное молчание. С северо-запада, в сторону Австрии, прошло несколько звеньев тяжелых бомбардировщиков. Теперь они уже летали без прикрытия истребителей, зная, что если немцы еще оказывали какое-то сопротивление в воздухе, то в основном вступая в схватку с советскими самолетами. Уже дважды в течение дня они бомбили Фюссен, однако теперь, к счастью, обошлось. Может, потому и не бомбили, что зенитная батарея, базировавшаяся неподалеку, у подножия горы, по-джентльменски молчала.

— Пойти, очевидно, придется мне, — нарушил молчание генерал-майор Малышкин. — Как секретарю КОНРа, то есть как официальному лицу. С собой возьму только адъютанта.

— Вот это правильное решение, — поддержал его Жиленков, давая понять, что сам хотел предложить кандидатуру Малышкина, но не сделал этого и этических соображений: нужен был доброволец.

— Когда намерены идти? — спросил Власов.

— Тянуть нельзя, поэтому завтра, как только будут готовы документы.

— Одна из штабных машин подбросит вас, насколько это будет возможно, — заверил его Власов. — Только постарайтесь, чтобы она не досталась американцам. Документ о предоставленных вам Президиумом КОНРа и командованием РОА полномочиях вам сейчас составят за двумя подписями — моей и генерал-лейтенанта Ашенбреннера. Еще один документ, только уже за второй подписью обер-фюрера СС Крёгера, мы выдадим для предъявления разъездам. Эсэсовцев немецкие комендатуры все еще по-прежнему чтят.

Они выпили за «успешный рейд генерала в логово врага», и Власов, внимательно взглянув на Малышкина, вышел на балкон.

Вид, который открывался отсюда на альпийское предгорье, был изумительным. Некоторые вершины все еще оставались покрытыми снежным саваном, но склоны манили гобеленами трав, кое-где испещренными пастушьими хижинами и небольшими хуторками. Их обвевал альпийский ветер, обволакивал альпийский дух и очаровывала красота окружающих пейзажей. Все, что открывалось сейчас Власову, казалось исконным и вечным, не подлежащим ни настроению, ни войнам.

— Страшно, Андрей Андреевич, что все, чем мы последние годы жили, рушится такой вот прекрасной весной, — послышался за спиной у командарма голос Малышкина.

— Очевидно, так предписано свыше, что все великие войны должны завершаться весной, когда сама природа человеческая не только претит смерти как таковой, но и не допускает мысли о ней.

— Как и в каждой войне, в этой тоже есть победители и побежденные. Но мы-то в понимании обеих этих сторон оказались гонимыми и презираемыми — вот в чем наша трагедия.

— По существу, мы предстаем теперь в облике повстанцев, а вся история восстаний написана виселицами и плахами. Не вам об этом говорить. Впрочем, еще не все потеряно, еще всяко может быть.

— Не стоит утешать себя, господин командарм. Вы прекрасно видите, что происходит в войсках. Большая часть солдат рвется домой. Эти безумцы все еще надеются, что там, в России, учтут какие-то обстоятельства, смилостивятся над ними, простят. А я уже прошел через застенки НКВД, я знаю, что это такое — когда ни следствия толкового, ни адвоката, ни сострадания. Даже на солдатскую пулю рассчитывать нам уже не приходится, потому как удел наш — разбойничья петля. Кстати, по этому поводу есть прекрасные строки:

Нас было пятеро. Мы жить хотели. И нас повесили. Мы почернели. Мы жили, как и ты. Нас больше нет. Не вздумай осуждать — безумны люди. Мы ничего не возразим в ответ. Взглянул и помолись, а Бог рассудит.

— Это что за «висельничная» поэзия такая? — нахмурился Власов, у которого и так на душе было тошно. — Тем более что нас тут как раз пятеро.

— Потому и вспомнилось, что нас тоже пятеро, — гибельно пророчествовал Малышкин. — Из произведений Франсуа Вийона это, давнего французского поэта.

— Чаще вспоминай что-нибудь из Сергея Есенина[95]По воспоминаниям современников, генерал В. Малышкин неплохо знал поэзию и нередко в компании задушевно декламировал Есенина, Блока и других поэтов.
. — перешел командарм на «ты». — Все-таки своя, русская душа. И читать Есенина у тебя лучше получается. Только не сейчас, извини, не то время, — с каким-то отвращением на лице поморщился он.

Появился с бокалами в руках Жиленко, ткнул их в руки «заговорщиков» и, мельком обозрев альпийские красоты, хмельно побрел назад, за стол.

— Попытайтесь потом вернуться, генерал, — возобновил разговор Власов, — чтобы рассказать, как америкашки в действительности приняли да восприняли вас, какие условия выдвигали. В крайнем случае, добейтесь, чтобы позволили вам как парламентеру позвонить сюда, в штаб, по телефону, если таковой будет действовать, или связаться по рации. Радисты будут ждать вашего выхода в эфир круглосуточно, я предупрежу.

— Именно как парламентеру, на это и нажимать буду. В одном можете быть уверены, командарм: добровольно в лагерь, на отсидку к американцам, не попрошусь.

— Причем пытайтесь договариваться с ними не о пленении наших частей, а всего лишь о временном, до конца боевых действий, интернировании, с тем чтобы в очень скором будущем мы уже противостояли натиску коммунистов единым союзным фронтом. Словом, дайте им понять, что мы, как говорилось в правительственной декларации о казаках, хотя и побеждены, но не сломлены.

— Именно такой линии, господин командарм, я и стану придерживаться.

В тот же день Власов встретился с только что прибывшими во Фюссен Ашенбреннером и Крёгером, а также со Штрик-Штрикфельдтом. Поначалу разговор зашел об общей ситуации, при этом все сходились во мнении, что нужно каким-то образом спасать части КОНРа от гибели под ударами и советских, и англо-американских войск. Когда все, что можно было высказать по этому поводу, генералы услышали, командарм решил, что пора уведомить немцев о миссии Малышкина. Но в это время Ашенбреннер неожиданно сказал:

— Как вы, генерал Власов, смотрите на то, чтобы мы направили на переговоры с американцами преданного делу Русского освободительного движения Штрик-Штрикфельдта?

Власов облегченно вздохнул и едва заметно улыбнулся.

— Лучшего парламентера нам не найти, поскольку его попросту не существует. Как вы сами относитесь к этому заданию, Вильфрид Карлович?

— С пониманием, — последовал короткий ответ капитана.

— Но считаю, что американцы неправильно поймут нас, господин Ашенбреннер, если обнаружат, что о судьбе русских войск КОНРа ведет переговоры немецкий офицер. Поэтому предлагаю отправить туда двух парламентеров: генерала Малышкина и капитана Штрик-Штрикфельдта.

— Поскольку официально переговоры с командованием англо-американских войск фюрером запрещены, — подключился к разговору доктор Крёгер, — то полагаю, что капитан должен переходить линию фронта под видом русского добровольца, имея при этом соответствующие документы. Кроме того, мы подготовим для обоих парламентеров пропуск, позволяющий им свободно перемещаться в прифронтовой полосе. Это единственное, что может спасти их при встрече с армейскими патрулями, или, того хуже, с разъездами молодых эсэсовцев из организации «СС-вервольф», которые прямо на месте казнят всякого, кого заподозрят в дезертирстве.

Уже вернувшись в Чехию, в свою Ставку в селении Сухомасты, Власов узнал от штабистов, что Малышкин действительно добрался до штаба 20-го американского корпуса, а оттуда пробился на прием к командующему 7-й американской армией генералу Пэтчу. Американцы в самом деле позволили парламентеру связаться со своим штабом по рации, но только для того, чтобы передать настоятельный совет генерала Пэтча: сдаваться командарм Власов со своими полками должен не англо-американцам, а своим, русским, поскольку в любом случае союзники вынуждены будут передавать его солдат русским оккупационным властям. Никакому обсуждению этот вопрос уже не подлежит. Что же касается самого Малышкина, то американцы отправляют его в Аугсбург, в лагерь для военнопленных.

Власов воспринял эту пощечину американцев настолько болезненно, что в тот же день изрядно выпил, чем вызвал раздражение у штабистов, в среде которых и так уже давно сетовали на то, что командарм губит и их, и себя. Вместо того чтобы с кем-то вести переговоры, куда-то, например, в Югославию, Швейцарию или в Грецию пробиваться, чтобы готовить какие-то секретные горные базы в Альпах, в которых хоть на какое-то время можно было бы укрыться, их командарм предается то женитьбе на вдове, с полумедовым месяцем, то пьянке, то еще какому-то совершенно безумному веселью.

А тем временем генерал Мальцев самостоятельно решил вести переговоры с командиром 12-го корпуса американских войск, выставив только одно условие капитуляции — не выдавать его и других служащих ВВС Комитета Освобождения советской стороне. Американский генерал пообещал это, хотя на столе у него уже лежал приказ Объединенного командования союзных войск, которым, со ссылкой на соглашение, подписанное в Ялте между Сталиным, президентом США Франклином Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем, предписывалось передавать советской стороне всех граждан СССР, которые окажутся в англо-американской зоне оккупации. При этом особое внимание обращалось на бывших граждан Союза, которые будут взяты в плен в немецкой военной форме.

Спустя несколько дней Власов был извещен своими штабистами, что весь личный состав ВВС Комитета Освобождения со всей имеющейся у него техникой и военным имуществом сдался в плен американцам. Командарм воспринял это сообщение стоически. Наверное, это был единственный в мировой истории войн случай, когда, узнав о сдаче врагу сразу нескольких тысяч своих солдат, командующий армией не только не огорчился, но даже с облегчением вздохнул, считая, что теперь уже за судьбы части вверенных ему людей он может быть спокоен.

 

33

Артналет на предмостные укрепления красных оказался довольно мощным. Однако никакого перевеса для власовцев он не создал, тем более что с того берега Одера красноармейцы тут же получили подкрепление и в живой силе, и в огневой, в основном минометной, поддержке.

Чтобы как-то уменьшить потери, Буняченко расчленил свой первый натиск на атакующие волны: вначале послал редкой цепью два взвода, чтобы уцелевшие смогли залечь неподалеку от укреплений, и, ведя огонь, прикрывали следующие волны атакующих, а также отвлекали на себя огонь предмостного форта. После этого поднял в атаку еще два взвода, накапливая силы для решающего броска, перед которым вновь приказал пушкарям создать артиллерийскую завесу. Вот только выковырять красных из окопов и щелей, из мощных дотов и хорошо оборудованных огневых гнезд оказалось непросто.

И даже когда воздух взвились две красные ракеты, подающие сигнал «в атаку», сводный штурмовой отряд из двух батальонов ворваться в окопы так и не смог. После получасового лежания под мощным трехсторонним огнем штурмовая группа вынуждена была уползать, оставляя после себя убитых товарищей и кровавые следы ранений.

Бойцы, в том числе и «каминцы», вели себя в бою неплохо, никаких претензий к ним у комдива не было, но к следующей атаке он готовился с еще большим убеждением в том, что успеха ему не видать. И пока сводный отряд из остатков двух батальонов, усиленный ротой третьего, готовился к новой «многоволновой» атаке, полки уже получили секретный, о котором ни немецкие офицеры-кураторы, ни представители штаба Буссе извещены не были, приказ: готовиться к маршу на юг, общим направлением на Дрезден.

Дивизия снялась так неожиданно, что, пока немцы разобрались, что происходит, она уже была километрах в десяти от отведенных ей позиций. Буняченко тут же засыпали депешами. Немецкий командарм пригрозил атаковать колонну танками; генерал Буссе клятвенно пообещал лично расстрелять и его, и Власова. Но комдив упорно отвечал, что ему следует прибыть в указанную главнокомандующим войсками КОНРа местность, и поскольку приказы немецких генералов противоречат приказам Власова, он выполнять их не намерен. При этом он прекрасно понимал, что немцы не могут снимать с фронта части, чтобы встревать с ним в разборку, потому что этим немедленно воспользовались бы красные. Тем не менее на любом привале Буняченко приказывал своим частям занимать круговую оборону и быть готовыми к отражению любой атаки.

Неподалеку от местечка Клеттвиц штабную колонну дивизии настигла группа офицеров из соединения Буссе. Эти гонцы пытались убедить Буняченко, что ему не следует ожидать каких-либо приказов Власова, так как в Карлсбаде он устроил себе свадьбу с вдовой Биленберг, после чего готовится принять немецкое гражданство и вообще отойти от освободительного движения, к идее которого окончательно остыл. Но именно то, что немцы ссылались на свадьбу Власова, как раз и вызвало у комдива, который во время общения с немцами постоянно оставался в окружении сорвиголов из своего «горного легиона», большое подозрение.

— Да неужели ж он, боевой генерал, настолько одурел, чтобы посреди войны жениться?! — искренне не поверил Хитрый махновец этому поразительному известию и, отправив их под конвоем своих легионеров за пределы расположения дивизии, вновь приказал идти запланированным маршрутом.

Еще больше уверенности ему придало присоединение к дивизии у городка Зенфтенберг испытанного в боях и пополнившегося перебежчиками почти тысячного отряда полковника Сахарова. Теперь под его командованием пребывало около двадцати тысяч людей, большинству из которых терять уже нечего, поэтому Буняченко хотел видеть того немецкого генерала, который решился бы остановить его силой своих полков.

Впрочем, такой нашелся — им был командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Шернер. Через несколько дней, 22 апреля, Шернер в последний раз окажется на приеме у фюрера, он последним в истории рейха (5 апреля 1945 года) получил чин фельдмаршала, а в своем завещании Гитлер назовет его в качестве главнокомандующего всеми сухопутными силами рейха при новом, уже послевоенном правительстве. Но все это будет потом, а пока что Шернер, вошедший в историю Второй мировой как один из самых жестоких борцов за дисциплину в армии Третьего рейха, а следовательно, привыкший к тому, что все его приказы в армии выполняют точно и беспрекословно, столкнулся с непонятным ему упрямством. На предъявленное майором связи Швеннигером требование Шернера явиться в дрезденскую Ставку группы армий «Центр» Буняченко со свойственной ему меланхоличностью заявил:

— Да о чем мне с ним говорить, с этим вашим Шернером?! У меня свой командующий есть — генерал Власов. Поэтому пусть ваш Шернер обращается к нашему Власову, а я на все это посмотрю со стороны и крепко подумаю. А чтобы не очень травмировать своего командующего, можешь, майор, сообщить ему, что по дороге у меня машина на бок завалилась, и теперь весь я — потерпевший в аварии.

— Вы что, отказываетесь явиться в штаб самого Шернера? I — изумился офицер. — Но такого я себе даже представить не могу. Генерал Буссе всего лишь угрожал расстрелять вас вместе с Власовым. А что касается Шернера, то этот угрожать не станет, а просто возьмет и расстреляет.

— Да мы такие ребята, что порой и сами пострелять любим, — уклончиво ответил Буняченко. — Причем таких здесь у меня, считай, двадцать тысяч.

И вместе с майором послал в штаб Шернера своего начальника штаба полковника Николаева. С которым сам Шернер, ясное дело, вести переговоры отказался, им занимался кто-то из штабистов группы войск, который решил говорить с Буняченко от имени Шернера языком ультиматумов.

Однако Хитрому махновцу выслушивать ультиматумы было некогда. Мост, по которому ему нужно было провести свое воинство на левый берег Эльбы, оказался заминированным и под надежной охраной, так что прорваться по нему было невозможно. Обращаться к командованию с требованием разминировать мост и пропустить его дивизию, которую в немецких штабах уже называли «русской дезертир-дивизией», тоже бессмысленно.

И тогда Буняченко пошел на хитрость. Он приказал подогнать к мосту несколько санитарных машин и через начальника своей медчасти провел переговоры с начальником охраны. Он просил пропустить только санитарные машины, в кузовах которых якобы находится и несколько офицеров, нуждающихся в срочной госпитализации.

Доводить этих офицеров до гибели лейтенант, командовавший охраной моста, не рискнул, а посему приказал саперам разминировать одну часть моста, чтобы по ней могли проехать санитарные машины. Но вслед за последней «санитаркой» на мост зашли русские танки с бойцами разведроты на броне, которые десантировались на том берегу и не оставляли без присмотра немецкую охрану до тех пор, пока в аллюрном порядке по мосту не переправился весь состав дивизии.

После этого Шернер, уже успевший доложить в штаб Верховного командования о самоуправстве власовцев, вновь потребовал, чтобы Буняченко явился к нему, в штаб группы войск. Однако тому уже было не до Шернера, он стремился как можно скорее достичь пределов Чехии, где мог рассчитывать на поддержку Власова, Ашенбреннера, а также других частей РОА. Тем не менее немецкое командование нашло способ усмирить «взбесившуюся дивизию»: оно попросту сняло русских с довольствия. Лишь когда все запасы продуктов были исчерпаны, Буняченко дал согласие вновь отправиться на фронт, чтобы сражаться против красноармейцев в Южной Моравии, в районе Брно, то есть уже в Чехии, а значит, под командованием Власова.

То ли немцы искренне «купились» на это обещание, то ли рассудили, что проще накормить его воинство, чем получить у себя в ближнем тылу двадцатитысячную группировку русских войск, доведенных голодом до крайнего отчаяния, — сказать трудно. Фактом остается лишь то, что, получив продовольствие, Буняченко отказался вести свое войско по чешским Судетам в направлении Брно, а вместо этого уже 27 апреля повел его в сторону… Праги!

Через майора Швеннигера комдива предупредили, что если он не остановит движение своей «взбесившейся» дивизии, то Шернер прикажет заутюжить ее танками. Сам новоиспеченный фельдмаршал попытался воздействовать на Буняченко через генерала Ашенбреннера, который, в свою очередь, пробовал образумить генерала с помощью грозного письма. Вот только все эти угрозы никакого впечатления уже не производили.

 

34

Остановила же свое движение «взбесившаяся дивизия» лишь в живописной долине какой-то речушки, всего в пятидесяти километрах к юго-западу от чешской столицы. Самое время было передохнуть после столь длительного и опасного марша, привести в порядок солдат и технику, а главное, осмотреться и, вместе с Власовым и другими членами президиума КОНРа, решить, что делать дальше, учитывая, что советские войска подходили все ближе и ближе.

И кто знает, как развивались бы дальнейшие события, если бы в штаб Буняченко неожиданно не прибыли трое одетых в гражданское офицеров теперь уже несуществующей чешской армии. Представившись членами штаба Пражского восстания, они поведали комдиву, что пражане восстали и, пользуясь внезапностью, а еще тем, что гарнизон в городе оказался небольшой, повстанцы сумели захватить несколько столичных районов. Однако стало известно, что немцы начали подтягивать к городу эсэсовские части, кроме того, командование гарнизона пригрозило, что если повстанцы тут же не сложат оружие, все они будут истреблены, а старая, историческая часть Праги разрушена. Вот парламентеры и просили Буняченко срочно ввести свои части в город и помочь восставшим.

Тот подспудно чувствовал, что история неожиданно уготовила ему совершенно немыслимую в его положении роль — «спасителя Праги». Но в то же время он понимал, что у него и так слишком много врагов: красные, англичане, американцы, французы, чешские партизаны, которые бродили вокруг его стана, словно шакалы, угрожая подстрелить или захватить для казни всяк отбившегося от «стада». Превращать в этой ситуации в своих врагов еще и немцев — означало бы самоубийство. Тем более что Шернер, Буссе и прочие только и ждут случая, чтобы наконец-то расправиться с командиром «взбесившейся дивизии». Стоит ли удивляться, что, пригласив к себе командиров стрелковых полков Сахарова, Архипова, Артемьева и Александрова-Рябцова, командира артиллерийского полка Максимова и полка снабжения Герасимчука, а также начальников полковых штабов и командиров отдельных подразделений, — комдив так и сказал им:

— Не резон нам теперь воевать, полководцы вы мои, ни против тех, ни против этих. Поэтому спасибо пражанам за оказанную честь, но придется им сказать, что это уже не наша война, а главное, не наша генеральная линия. В реальности же линия у нас теперь одна — хитрить, выжидать и бороться только за выживание. А там время покажет.

Он был уверен, что «полководцы» тут же поддержат эту его генеральную линию на выживание, как поддерживали во время ухода с позиций на Одере и во время всего «марша на Богемию».

Но тут произошло то, что неминуемо должно было произойти. Поскольку парламентеры не ушли из расположения дивизии, а продолжали навязчиво общаться с офицерами и солдатами, призывая братьев-славян прийти им на помощь против давнего общего врага, то выяснилось, что несколько рот уже «распропагандированы», как это случалось в царской армии во время революции.

Там уже бурлили страсти, и все больше солдат рвалось в бой, в надежде, что, помогая восставшим пражанам, они не только отведут душу в боях с немцами, расплачиваясь с ними за все лишения и обиды, но и заслужат, таким образом, прощение у себя на родине. Уловив этот нюанс, чешские парламентеры горячо заверяли легковеров, что чешское правительство, которое уже создается в Праге, заступится за них, «власовцев», перед советским правительством, а какой-то части, возможно, и предоставит политическое убежище в самой Чехии.

Даже понимая, что большая часть дивизии может выйти из-под контроля и двинуться на Прагу без его согласия, под командованием своих «полководцев», Буняченко еще готов был тянуть время. Он связался с Власовым, Ставка которого находилась неподалеку, в селении Сухомасты, но командарм тоже стал хитрить. Командарм понимал, что время вермахта и частей СС истекает, и неплохо было бы приписать себе еще и славу спасителя Праги, города, в котором и был основан Комитет освобождения народов России, но, с другой стороны, он все еще опасался лишаться своего последнего союзника и «кормильца». Поэтому он избрал ту же тактику, что и во время «Богемского марша» дивизии: не приказывать, но и не запрещать.

Единственное, в чем Власов и Буняченко сошлись абсолютно твердо, — что самое время показать англо-американцам: не такие уж они, войска КОНРа, верные союзники немцев, как это кажется на первый взгляд. В любом случае, спасение Старой Праги от разрушения им зачлось бы, если уж не на этом, то на том свете.

Окончательное же решение подсказали сами американцы. Вернувшись 5 мая после встречи с ними, делегация во главе с полковником Азбергом была крайне разочарована и возмущена. Ни в какие переговоры с КОНРом о будущем союзничестве Объединенное англо-американское командование вступать не намерено. Наоборот, не желая портить отношение с Советским Союзом, оно жестко требуют: власовцы должны сложить оружие и, уже в качестве военнопленных, ждать решения высшего объединенного командования. Притом, что решение это может быть только одним: всех советских граждан передать советским властям, ибо таково требование Ялтинских соглашений.

Именно так все и было изложено в бумаге, которую американцы вручили Азбергу для ознакомления с ней руководства КОНРа и командования РОА. Тут уж вскипел и сам Буняченко. К вечеру того же дня его полки уже были на окраине Праги. Частью истребив, а частью разогнав заслоны на окраине города, полк Александрова-Рыбцова завязал бой с охраной военного аэродрома в Рузине, где стояли готовые к вылету немецкие истребители нового поколения Ме-262.

Офицеры аэродромной охраны знали, что части 3-й американской армии генерала Патона застряли в районе Пльзеня, считая невыгодным для себя брать штурмом Прагу, которая по условиям договора должна достаться «красным». В то же время передовые части самих красных пребывали в ста двадцати километрах восточнее Праги. А вот откуда взялись русские, совершившие налет на аэродром, это понять было непросто. После получасового боя, при котором охране аэродрома пришлось драться в полном окружении, под плотным стрелковым и минометным огнем, два батальона власовцев — капитана Кучинского и капитана Будерацкого — ворвались на территорию аэродрома. Несколько ближних перестрелок, и вот уже в районе казармы и технических сооружений бойцы РОА сошлись с немцами в упорной штыковой атаке, которую со временем исследователи назовут последней штыковой атакой Второй мировой.

После того как был сожжен последний из остававшихся на аэродроме самолетов, полк ринулся на помощь бойцам Архипова. При поддержке чешских партизан власовцы стремительными атаками овладевали мостами через протекавшую через весь город Влтаву, выбивая при этом немцев из предмостных укреплений и ближайших зданий. К концу дня значительная часть центральной части города уже оказалась в руках взбунтовавшихся русских и восставших чехов, но в это время из штаба Пражского восстания Буняченко, тоже перенесшему свой штаб в город, сообщили, что к Праге подходят части войск СС. Комдив тут же направил свой резервный полк на окраины города, чтобы, вместе с отрядом чехов, преградить путь эсэсовцам, в то время как мобильные группы уже взрывали автомобильные и железнодорожные мосты в окрестностях города.

Власов был уверен, что теперь, когда путь на Прагу, по существу, открыт, американцы войдут в нее как союзники РОА и чешских повстанцев. Вот тогда-то и решится судьба его армии. Но тут произошло то, чего командование РОА больше всего опасалось. Американцы вдруг заявили, что входить в Прагу не будут, поскольку есть соглашение с Москвой о том, что город будет в зоне контроля Красной Армии, в то время как явно запоздавшие красные дивизии уже подходили в столице Чехии.

Окончательно же все прояснилось 6 мая, после полудня. Когда на отдельных участках власовцы все еще вели перестрелки с немцами, полковника Архипова неожиданно вызвали в штаб Пражского восстания. Встретив там командира американского разведывательного бронеотряда капитана Уэстла, полковник РОА поначалу обрадовался, решив, что американцы все же не откажутся от такого военного приза, как Прага. Но вместо этого американский офицер вальяжно сообщил ему:

— Видите ли, сэр, мое командование уже провело переговоры с советским командованием. При этом генерал Эйзенхауэр заверил русских, что ялтинские договоренности будут выполнены и Прагу передадут советской стороне.

— Но до передачи сюда войдут американские войска, чтобы поддержать части РОА и повстанцев? — поинтересовался полковник.

— Этот вопрос остается открытым. Скорее всего, не войдут, поскольку в этом нет смысла. У нас считают, что у генерала Власова и чешских повстанцев достаточно сил, чтобы продержаться до ввода в Прагу советских войск. Тем более что почти всю центральную часть города вы уже контролируете.

Архипов вопросительно взглянул на одного из руководителей штаба повстанцев Иржи Стомача. Прибывший с ним переводчик, чех русских кровей, бывший сельский учитель немецкого, успел предупредить Архипова, что Стомач — один из самых яростных чешских коммунистов. И поскольку выяснилось, что Прага достанется русским коммунистам, то уже есть предположение, что премьером временного чешского правительства тоже станет фанатичный коммунист Смрковский, а Стомач — первым вице-премьером.

Так вот, похоже, что переводчик, который и английским тоже владел неплохо, был прав: Стомач уже чувствовал себя без пяти минут вице-премьером чешского правительства. Еще вчера испуганно заискивающий перед «русскими братьями-спасителями», сегодня этот «товарищ» уже окончательно уверовал, что угроза, нависшая над восставшими и, в первую очередь, над коммунистами, почти развеялась. А потому и вел себя несдержанно, чтобы не сказать — нагло.

— Нам стало известно, полковник, что ваших солдат на родине считают предателями, которые служат фашистам, — сквозь зубы, с иронической ухмылкой на устах, цедил он. — Чешское правительство, которое сейчас формируется, на две трети будет состоять на коммунистов. Понятно, что оно не может запятнать себя сотрудничеством с коллаборационистами и дезертирами из Красной Армии.

Первым желанием полковника было тут же пристрелить этого наглеца, но вместо этого он как можно дипломатичнее заявил американскому капитану и чехам:

— Видите ли, господа, войска КОНРа действительно обладают достаточными силами, чтобы продержаться в центре города до прихода советских частей. Вопрос в другом — есть ли смысл в таком самопожертвовании?

— Я бы посоветовал генералу Буняченко, — окончательно оборзел Стомач, — как можно скорее вывести свои части из Праги, чтобы избежать возможных стычек с чешским гарнизоном города и с окрестными партизанскими отрядами. Москва уже сейчас недовольна тем, что мы приняли вашу помощь, а ссориться со Сталиным мы не можем.

— А что, он уже существует в природе, этот ваш «чешский гарнизон»? — въедливо поинтересовался Архипов. — Насколько я помню, при вводе в Чехию войск фюрера чешские «доблестные войска» попросту разбежались по домам. О партизанском движении в Чехии что-то я тоже до недавнего времени не слышал. И запомните, Стомач: мы, русские, вошли в этот город, когда сочли нужным, и уйдем из него только тогда, когда сочтем нужным. Мнение Москвы при этом нас совершенно не интересует.

* * *

В штаб-квартиру комдива, расположенную в одноэтажном особняке на берегу Влтавы, полковник прибыл, все еще находясь в состоянии ярости. Буняченко сидел на койке босой, с закатанными до колен штанинами, а персональная «патронажная сестра» из украинских «остовок» завершала натирание его вспухших вен какой-то мазью.

— Погорячились мы с вами, господин генерал, с этой пражской драчкой, — подытожил Архипов, завершив доклад о встрече в штабе Пражского восстания. — Очень погорячились. Слышали бы вы, как эти мерзавцы из повстанческого штаба разговаривали со мной, давая понять, что никому мы здесь не нужны. Вряд ли когда-нибудь чешский народ простит нам, что мы помогли прийти к власти в их стране коммунистам. Наоборот, нужно было поддержать немцев и погасить эту коммунистическую чуму в зародыше.

Однако Буняченко невозмутимо отпустил медсестру, внимательно осмотрел свои ноги, прощупал пальцами коленки и спокойно возразил:

— Оно, полководец ты мой, как на эту драчку посмотреть. Не спорю, за коммунистов, за то, что в самом центре Западной Европы помогли утвердиться этой еврейской идеологической заразе, нас, конечно, не поблагодарят. Зато поблагодарят, что помогли изгнать фашистов. Так что подождем до завтра, осмотримся, еще раз побеседует с руководством чешских повстанцев, а там, глядишь, вновь подадимся на юг, к американцам.

Но, судя по всему, чехи, которые имели теперь прямую радиосвязь с советским военным командованием, явно нервничали. Уже утром повстанцы вновь пригласили к себе полковника Архипова, которому было поручено поддерживать связь между штабами. Как оказалось, видеть его хотел представитель только что созданного чешского правительства, которое действительно возглавил коммунист Смрковский. В заявлении, которое представитель зачитал полковнику в присутствии членов штаба восстания, говорилось, что ни правительство, ни штаб Пражского восстания никогда официально не обращались за помощью к руководству КОНРа или к штабу РОА, и уж тем более не сочувствуют делу, за которое они намерены бороться.

— Что значит «никогда не обращались»?! — возмутился Архипов. — Вы же специально присылали к генералу Буняченко целую делегацию, устами которой буквально умоляли прийти вам на помощь, спасти вас, братьев-славян, от мести немецких поработителей. И мы пришли. Спасая вас, мы положили на улицах Праги сотни своих лучших солдат. А теперь вы нагло заявляете, что солдат РОА не приглашали. Это ж как следует понимать? Как только почувствовали, что спасли свои шкуры, так сразу же забыли о том, что мы — славяне, что мы — братья?!

— Люди, которые приходили к вам, никакого отношения к штабу или к правительству не имели, — возразил заместитель начальника штаба, которого полковник знал только под псевдонимом «Робеспьерчик». — Они представляли подпольный союз офицеров, то есть тех офицеров, к которым мы относимся так же, как вы, в России, относились к белым офицерам. Это авантюристы, которые никакого отношения к штабу не имеют и которые уже находятся в оппозиции и к штабу, и к правительству Что же касается вашей дивизии, то мы требуем, чтобы она оставила город и где-то за его пределами сдалась наступающим советским войскам. Мы не желаем, чтобы при арестах «власовцев», как вас называют в России, в Праге вновь происходили облавы и проливалась кровь.

И опять Архипову стоило большого мужества, чтобы сдержаться и не разрядить в этого наглеца пистолет. Что же касается Буняченко, то и на сей раз он выслушал полковника с полной невозмутимостью, а затем сказал:

— Что ж, теперь мы знаем, что у нас не осталось ни одного союзника, вокруг только враги.

Затем подошел к окну, из которого был виден трехцветный русский флаг, вывешенный на балконе дома, что напротив, и несколько мгновений задумчиво смотрел на него.

— У нас там еще осталось несколько флагов, пошитых медсестрами. Прикажи все их вывесить в разных точках города. Если кто-то попытается воспрепятствовать этому, стрелять на месте, причем без лишних разговоров. Это уже вопрос принципа. А ты, начштаба, — обратился к полковнику Николаеву, — передай во все полки и батальоны, что сегодня, в одиннадцатом часу вечера, мы выходим из города и направляемся на юг, в сторону американской оккупационной зоны.

 

35

Даже здесь, в камере смертников, последние дни войны Власов вспоминал с душевным содроганием. Вооруженные силы КОНРа, Русская Освободительная Армия, само Русское освободительное движение агонизировали, загнанные в западню между мощными группировками англо-американских и советских войск. Притом, что во все еще контролируемом власовцами жизненном пространстве уже вовсю действовали отряды чешских партизан, которые нападали на разрозненные группы русских добровольцев и тут же истребляли их в стычках или же казнили во время пленения, лишь какую-то часть плененных передавая при этом командованию Красной Армии. Хотя чехи прекрасно знали: на Родине власовцев ожидает та же участь, что и в чешском плену. В то же время все активнее становились действия карательных отрядов СМЕРШа.

Уже 8 мая, как только было получено сообщение о капитуляции Германии, генерал Меандров как старший по чину в штабе РОА тут же, не пытаясь согласовывать свои действия с кем-либо из членов президиума КОНРа, повел переговоры с командованием ближайшей американской дивизии. В создавшейся ситуации он почитал за благо как можно скорее сдать американцам весь штаб, вместе с курсантами офицерской школы и остатками 2-й дивизии, которые прикрывали в то время штаб-квартиру Русской Освободительной.

В свою очередь, к концу следующего дня дивизия Буняченко оказалась перед боевыми порядками танкового соединения 3-й американской армии. Вместе со своим начальником штаба полковником Николаевым комдив повел переговоры, сначала с командованием ближайшей американской части, затем с командованием 3-й армии. Американский командарм потребовал от власовцев разоружиться и великодушно позволил расположиться неподалеку от городка Шлюссельбург.

— Нас заставят разоружиться, а затем погонят к красным — как стадо баранов на убой, — завершил доклад о создавшейся ситуации генерал Буняченко, когда в расположение дивизии прибыл на машине сам Власов.

— Что ты предлагаешь, комдив?

— Я не стану разоружать дивизию, а отдам тот единственный приказ, который обязан отдать в подобной ситуации любой командир: разбиваться на подразделения, на небольшие группы, и уходить, пробиваться: в Альпы, в Карпаты, в леса, в глубь контролируемой американцами территории, в сторону швейцарской границы. А кто прямо здесь захочет сдаваться красным или американцам — вольному воля.

— И с этим не поспоришь, в стремени, да на рыс-сях, — мрачно согласился Власов.

— Пока что, как видишь, у них нет четкого разграничения оккупированных территорий, а потому толком не поймешь, где сфера влияния англичан и американцев, где Советов. Нет и сплошных линий фронта. Немцы вроде бы массово сдаются, но, в то же время какие-то эсэсовские отряды и группы гитлерюгенда продолжают сопротивление. Этим-то и нужно воспользоваться. Уверен, что тогда многие спасутся. А как только все уляжется, мы вновь призовем их под свои знамена. Посмотри, командарм, скольким белякам удалось в свое время точно таким же образом уйти из Красной России, чтобы продолжить действовать в составе заграничных войсковых объединений.

— Но мы не можем идти сейчас на открытый военный конфликт — ни с красными, ни с англо-американцами, — решительно покачал головой Власов. — Тогда командование союзников отдаст приказ вообще не брать наших добровольцев в плен, истребляя всякого, кого обнаружат с оружием, или кто не подчиняется их приказам. Завтра мы проведем переговоры с представителями Генштаба, расположившимися в самом замке Шлюссельбург. Пока у нас под рукой такая масса подчиненных, американцы вынуждены будут считаться с нами. Поэтому я приказываю разоружить части дивизии и другие подразделения КОНРа. Выполнив условия американцев о разоружении, мы предстанем перед ними и перед международным сообществом безоружными военнопленными, по отношению к которым они обязаны…

— Да победители они теперь, командарм, победители! — с холодным гневом в голосе процедил Буняченко. — Три великие державы, плюс вооруженные силы французов… Кто им сейчас может что-либо приказывать, все молятся, чтобы поскорее прекратились какие бы то ни были боевые действия. Хорошо, с солдатами понятно: тут уж кому какая карта выпадет. А что будет с нами, когда нас выдадут красным? Говорят, где-то в горах вы с Мальцевым припрятали, под охраной и с пилотом, небольшой самолет, на котором можно улететь?

— Никакого самолета нет, хотя, не скрою, такой вариант исхода Мальцев действительно предлагал.

— А еще я слышал, что вроде бы кто-то из наших КОНРовских беляков вышел на испанских дипломатов, которые предлагали тебе улететь.

— И такое было: испанский поверенный в делах через своего представителя предлагал улететь в Испанию. Но я сказал, что останусь со своими солдатами.

В сочувственном взгляде, которым Буняченко одарил командарма, было столько же снисходительности, сколько и презрения. Обычно так смотрят на всем опостылевшего городского сумасшедшего.

— Бездарно мы завершаем свою борьбу, командарм, — проворчал комдив, упираясь подбородком в грудь и держа перед собой солдатскую кружку со шнапсом, словно божественную лампадку. — Настолько бездарно, что ни солдаты наши, ни потомки бездарности этой нам не простят.

Когда Власов ушел в отведенный ему квартирмейстерами дом, Буняченко собрал командиров полков, батальонов и отдельных подразделений и, вкратце передав разговор с командармом, поставил их перед выбором: кто пожелает, пусть остается, складывает оружие и ждет решения своей судьбы в американских штабах. Кто не желает этого, пусть уходит — с оружием или без оружия, в форме или в гражданской одежке, у кого она имеется…

— Соберите командиров рот и взводов, — посоветовал командирам. — Никого не невольте. Если кто-то пожелает сдаться красным, пусть сдается. Хотя офицерам делать этого не советовал бы: офицеров коммунисты будут расстреливать без суда, попомните мое слово.

— И что, генерал Власов тоже решил сдаться американцам? — спросил полковник Сахаров. Он к советским гражданам никогда не принадлежал и был уверен, что красным американцы его не выдадут. — Неужели командарм не предусмотрел никакого варианта побега?! Неужели, женившись на очень богатой вдове-эсэсовке, генерал так и не подготовил для себя какого-то пристанища: то ли здесь, то ли в районе вверенного Хейди фон Биленберг армейского санатория?

— В том-то и дело, что он вообще ничего не предусмотрел, — иронично поморщился комдив. — У меня складывается впечатления, что и не способен был что-либо предусмотреть.

— Да пропил он армию! — возмутился кто-то из комбатов. — Вы что, не видели, как он в последние недели вел себя?! То пьянствовал, то в женихи подавался, кавалер драный! Все пропил: и себя, и нас, саму идею освободительного движения пропил и проср… пардон!

— Нет никого страшнее в армии, чем безвольный, потерявший веру в себя и своих солдат командир, — согласился с ним бывший царский, а затем белый офицер Сахаров. — По прошлым войнам знаю.

— Вы правы, — вынужден был признать Буняченко, — вместо того чтобы спасать себя и солдат, он пытается доказать, что он, видите ли, не предатель! Он почему-то решил, что, оказавшись в подвалах СМЕРШа, а затем НКВД, сумеет доказать, что, мол, предателем никогда не был, а наоборот, спасал от лагерей тысячи русских военнопленных. Вчера он показал мне, что у него хранится в потайных карманах. И знаете, что там? Партбилет коммуниста, удостоверение командующего 2-й Ударной армией и расчетная книжка красного командира. Он уверовал в то, что, сдавшись с этими документами энкавэдистам, сумеет разжалобить их, убедить, что он не предатель, и после всего того, что он натворил, вымолить у Сталина помилование и прощение.

— Как же он так мог?! — с изумлением воспринял это известие полковник Сахаров. — Господи, как я позволил себе довериться такому человеку, такой бездари?!

Как только совещание завершилось, в штабную комнату к Буняченко вошли порученец Родан и лейтенант Грабаш.

— Разведывательно-диверсионный батальон майора Костенко решил не складывать оружия и не сдаваться, — доложил порученец.

— Наоборот, он сейчас усиленно вооружается, конфисковывая у тех, что готовы сдаться, ручные пулеметы, фаустпатроны, гранаты и все прочее, — добавил лейтенант. — Наш «Горный легион» делает то же самое. Нас теперь тридцать два человека, все вооружены до зубов и в красноармейской форме.

— И что дальше? — спросил Буняченко, поморщившись от очередного приступа боли в ногах.

— Ночью, вместе с разведчиками Костенко, уходим в Рудные горы и движемся в сторону Судет, оттуда — в сторону Карпат. Какое-то время действуем вместе с батальоном, затем уходим сами. С нами пойдет один судетский немец, который неплохо владеет и польским и чешским языками, в Судетах он поможет нам какое-то время отсидеться на одном из горных хуторов. Ну а дальше жизнь покажет. В той суматохе, которая будет наблюдаться в здешних краях до самого лета, думаю, сумеем пройти до Карпат.

Буняченко развернул на столе карту, мысленно проложил маршрут «Горного легиона» до границ Украины и, подняв голову, со смертельной усталостью во взгляде посмотрел на офицеров.

— Главное, что у вас есть цель. Сейчас нет ничего страшнее, чем бесцельное метание по чужбинам.

— Потому и говорим, батька генерал: уходим вместе. Американцы вас не принимают, а красные — не помилуют. Если уж умирать — то по-казацки, на воле, а не в подвалах НКВД.

— Я знал, что предложите мне это, — мрачно проворчал генерал. — И спасибо, что не забыли. Да только не с моими опухшими венозными ногами в горах сейчас партизанить, не с моими…

— Но ведь… — попробовал было возразить капитан, однако генерал прервал его: — Сказано уже!..

Какое-то время комдив сидел, обессилено опустив голову, потом внутренне встряхнулся, вызвал штабного писаря и приказал от имени командарма Власова издать приказ о присвоении офицерам «Горного легиона» внеочередных чинов — подполковника и капитана, сделав соответствующие записи в офицерских книжках.

— С командармом это повышение я согласую, — объяснил офицерам. — Просто сейчас это все, что я способен сделать для вас. Можете взять две грузовые машины, если только видите возможность использовать их, господин подполковник, — обратился к порученцу. — И обоих благодарю за службу.

Офицеры щелкнули каблуками, отдали честь, и больше Буняченко их не видел.

Уже в Бутырке, в камере смертников, он узнал от следователя, который выяснял судьбу подразделений 1-й дивизии РОА и ее офицеров, что разведбатальон Костенко так и не сложил оружие. Он оказался единственным подразделением Русской Освободительной, бойцы которого оружие никому не сдавались. В течение многих дней они оказывали упорное сопротивление и красноармейцам, и американцам, и чешским партизанам, с боями продвигаясь в сторону Словакии. В конце концов они вроде бы все, до единого, погибли.

— А бойцы «Горного легиона»? — не удержался Буняченко. — Что с ними?

Оказалось, что о таком подразделении следователь НКВД не слышал, но, очевидно, тут же доложил о нем начальству. Через несколько недель он вернулся к этой теме и потребовал подробнее остановиться на истории создания этого «легиона». Как выяснилось, он получил возможность ознакомиться с протоколом допроса одного из бойцов батальона Костенко, который попал в плен, будучи раненым. Из него следовало, что к батальону действительно примкнул какой-то секретный диверсионный отряд под названием «Горный легион», которым командовал некий подполковник РОА. Во время одного из боев бойцы этого отряда умудрились захватить бронетранспортер и уйти на нем в горы.

Единственное, что было известно, что «Горный легион» имел задание дойти до Карпат и развернуть там борьбу против спец-отрядов НКВД. На вопрос: «Являлись ли „легионеры“ бойцами вашей дивизии?», бывший комдив со свойственной ему рассудительностью признал:

— А где ж еще такие хлопцы могли служить, как не у батьки генерала Буняченко? Но какое у них было задание — это уже знают те, кто в РОА занимался подготовкой разведчиков и диверсантов.

 

36

Даже после поражения на предварительных переговорах главнокомандующий вооруженными силами КОНРа все еще пытался убедить американское командование разрешить уже разоружившейся 1-й дивизии остаться. Последние дипломатические усилия по спасению ее бойцов были предприняты штабом Русской Освободительной Армии утром 12 мая, когда, по заданию командарма, Буняченко со своим начальником штаба полковником Николаевым вновь отправился в замок Шлюссельбург.

Как оказалось, их уже ждали, вот только известия были невеселыми. Один из офицеров Генштаба сообщил, что командующий рассмотрел их просьбу, но, несмотря на то что американское командование с сочувствием относится к положению генерала Власова и его солдат, он запретил им пересекать только что установленную демаркационную линию американской зоны. Мало того, американские войска, и сам Генштаб, тоже оставляют Шлюссельбург, поскольку он отходит к советской оккупационной зоне.

После такой армейско-политической оплеухи генералам РОА не оставалось ничего иного, как сформировать колонну и вывести ее Шлюссельбурга, в надежде, что где-нибудь в другом месте им удастся углубиться в американскую зону и какое-то время продержаться в ней, пока ситуация не изменится. И Буняченко действительно удалось уйти вглубь зоны, и даже несколько дней продержаться там, но уже без Власова. Лишь со временем он узнал, что командарма советские офицеры задержали, да что там, буквально выдернули на глазах у всех из машины, в которой он ехал. Причем задержали как-то нелепо, из-за предательства комбата Купчинского и еще кого-то из офицеров 1-й дивизии, которые выдали своего командарма, в надежде выхлопотать, таким образом, прощение.

Сам Власов потом множество раз возвращался к этим минутам, и всякий раз укорял себя: как же так, иметь в своем подчинении прекрасно подготовленных разведчиков, диверсантов, крепышей из парашютно-десантного батальона, и не сформировать для себя хоть какой-то группы охраны, пусть даже вооруженной только немецкими штыками или просто ножами. Да и как можно было дожиться до того, чтобы не только полностью разоружить своих офицеров, но и самому остаться без личного оружия? Что это: крайнее проявление трусости, или состояние полной прострации? Во всяком случае, ни в штабе 25-го танкового корпуса, куда вскоре доставили Власова, ни, со временем, следователи СМЕРШа и НКВД, объяснить для себя такое поведение Власова так и не смогли. Но не было офицера, который, услышав историю этого комического пленения грозного командарма, презрительно не поморщился бы.

* * *

Досмотр личных вещей задержанного командарма РОА офицеры СМЕРШа произвели только на следующий день после задержания, в каком-то местечковом особнячке, в котором располагался отдел армейской контрразведки 13-й армии. И вот тогда-то смершевцы вновь поразились. Рядом с несколькими тысячами рейхсмарок и датских крон, а также с текстом «Открытого письма военнослужащих РОА к правительствам США и Великобритании с просьбой о предоставлении им политического убежища», на стол перед ними легли: удостоверение командующего 2-й Ударной армией, удостоверение командующего Русской Освободительной Армией, расчетная книжка командного состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА) и… партбилет члена ВКП(б) под номером 2123998, выписанный на имя коммуниста, товарища Власова Андрея Андреевича.

— И что, — ошалело как-то поинтересовался подполковник контрразведки, наблюдавший за досмотром личных вещей арестованного, — немцы позволяли вам пробыть в лагере военнопленных, а затем все эти годы разъезжать по территории рейха — с удостоверением генерала Красной Армии и партбилетом большевика в кармане?!

— Немецких офицеров это не смущало, — ухватился пальцами за краешек стола Власов, чтобы скрыть их предательскую дрожь. — При пленении они даже оставили мне личное оружие. А носил я советские документы, зашивая их в галифе.

— У нас на личное оружие можете не рассчитывать, — предупредил его майор, командовавший конвоем, доставлявшим сюда «обер-власовца» из штаба 25-го танкового корпуса. — У вас было достаточно и патронов, и времени, чтобы этим своим оружием разумно распорядиться.

— Ну, с личным оружием понятно, традиции как-никак. А вот зачем вам понадобилось хранить и удостоверение генерала РККА, и партбилет?! Рассчитывали, что у себя на родине отделаетесь выговором по партийной линии за несвоевременную уплату членских взносов?! — желчно улыбнулся подполковник.

И все присутствовавшие офицеры дружно расхохотались. Со временем, уже томясь в подвалах внутренней тюрьмы МГБ, Власов не раз признавал, что на их месте хохотал бы точно так же.

— А по расчетной книжке комсостава РККА вы, конечно же, рассчитывали получить «недополученную» зарплату, а затем и продпаек?! — окончательно добивал его майор.

— Все эти документы получены мною на законных основаниях, — едва слышно пробормотал генерал, поняв, что это только начало, что ему еще предстоит пройти через многие месяцы, а может, и годы унижений, пыток и откровенного презрения.

— Ходят слухи, что перед самой капитуляцией рейха вы, гражданин Власов, венчались с какой-то вдовой-эсэсовкой, — вертел подполковник между пальцами обручальное кольцо, изъятое у «верного ленинца» вместе с золотым нательным крестиком. — Это холостяцкий анекдот от РОА, или действительно нечто подобное происходило?

— Да, я венчался с немкой.

— И когда же это произошло?

— Тринадцатого апреля, в Карлсбаде.

Вспомнив, что генерал предстал перед ними тринадцатого мая, офицеры многозначительно переглянулись и вновь рассмеялись.

— В таком случае, извините, что слегка подпортили вам окончание «медового месяца», господин генерал, — сквозь все тот же презрительно-ироничный смех проговорил начальник отдела СМЕРШа. — Но отныне запомните, — жестко добавил он, — это немцы с вами «панькались», рассчитывая на предательство. На родине же с вами, с уже законченным предателем, панькаться никто не собирается.

— Я это уже понял, подполковник, — попытался взять себя в руки бывший командарм. — Лучше мне было бы застрелиться.

— Какое мудрое, но слишком уже запоздалое прозрение! — сказал подполковник.

— Да не способен он застрелиться! — презрительно окинул взглядом согбенную фигуру Власова майор. — Такое… обычно не стреляется.

 

37

«Боже мой, Карлсбад! Отель „Ричмонд“. Медовый месяц!.. — размеренно бился он затылком о бетонную стену. — Неужели все это когда-то было?»

Теперь, томясь в камере смертников в ожидании казни, Власов вновь и вновь обращался к своим воспоминаниям, к тем эпизодам последних дней существования рейха, которые еще способны были тогда изменить его судьбу, не привести к тюремным застенкам, в нескольких шагах от эшафота.

Сколько раз Власов возвращался потом в то изумительно солнечное утро, когда он прибыл в карлсбадский отель «Ричмонд». Расположенный в глубине парка, у живительных лечебных источников, отель поражал своей патриархальной нетронутостью, таинственным шепотом дубовых крон и манящей загадочностью уединенных уголков.

Здесь просто грешно было думать обо все еще происходивших где-то там, за пределами этого рая земного, последних сражениях войны; о вражде и неукротимой смерти, бродившей по вершинам окрестных горных хребтов. Здесь все взывало к вере в грядущие дни и к мечтательной умиротворенности.

— Как видите, мой генерал генералов, я по-прежнему остаюсь верной своей привязанности к вам, — сказала Хейди фон Биленберг, встречая его в фойе, в окружении нескольких офицеров СД, которые, впрочем, сразу же отдалились, предпочитая держаться на почтительном расстоянии. — Несмотря на все те ужасы, которые творятся сейчас почти на всех землях Европы, я по-прежнему верю в ваше земное и небесное призвание. Именно поэтому я здесь, именно поэтому горжусь, когда кое-кто из старых друзей все еще называет меня «правительницей России», пусть даже будущей.

Выслушав это, Власов грустно улыбнулся. О, нет, Хейди Биленберг даже не пыталась входить в роль романтической возлюбленной. Она оставалась особой земной, рассудительной. Другое дело, что в этой своей рассудительности она все еще вынашивала такие житейский планы, от которых сам он, генерал Власов, давно и благоразумно отказался.

— Думаю, что они попросту подшучивают над вами, Хейди. Неужели не понятно, что теперь мы очень далеки от триумфального возвращения в Москву? Как никогда ранее, далеки.

— Они, может, и подшучивают, но я-то не шучу, — вскинула подбородок женщина, и Власов уже в который раз отметил про себя, что со дня их знакомства Хейди разительно изменилась: эта величественность в фигуре, этот властный голос и твердость в походке.

В отличие от своего генерала генералов, Хейди уже внутренне перевоплощалась в ипостась супруги правителя России, понимая, что с приходом председателя КОНРа к власти реально властвовать в России будет она, Хейди Власофф, а не он.

— Ты хотя бы понимаешь, что осталась последней в этой земле, кто все еще верит, что в конечном итоге я смогу поднять русский народ на восстание и взять власть в Кремле в свои руки? По-моему, ты живешь в каком-то своем, мало кому понятном и доступном мире.

— Так и нужно. Пусть все остальные живут в собственных мирах, — холодно улыбнулась Хейди. — Я советовалась со своим братом Фридрихом, с дипломатами и некоторыми генералами войск СС. Все они согласны, что эпоха Гитлера рушится, но в то же время все уверены, что на руинах ее уже создается Четвертый рейх, править в котором будут люди, которые вернут Германию в лоно западного мира и сделают ее воинственным членом союза западных держав в борьбе против русского коммунизма. Причем в этой борьбе ставка может быть сделана именно на вас, генерал генералов, как на будущего вождя «Белой России». Да, фюрер вас так окончательно и не признал, он с вами не встречался. Но, может, это и к лучшему? Разве вы не заметили, как охотно встречались с вами в последние месяцы Гиммлер, Геринг, Геббельс; как изменилось отношение к вам Розенберга, Кейтеля, Кёстринга, Риббентропа, других политиков, генералов и фельдмаршалов?

— Да, это стало заметным для многих, — сдержанно согласился Власов.

Они достигли того уголка парка, где тропинка упиралась в мощное корневище ивы, из-под которого вытекал небольшой ручеек, и умиленно уставились на него, поражаясь неиссякаемости этого символа живой природы.

— Понимаю, какой сложный и опасный период в своей жизни вам предстоит сейчас пережить. Поэтому демонстративно выхожу за вас замуж. Кстати, благодаря этому браку мы можем добиться, чтобы вы стали подданным Германии и, таким образом, спасли себя от преследований, которым коммунистический режим намерен подвергнуть всех, кто остается советским гражданином.

— Принять подданство рейха?! — вскинул брови Власов, только теперь понимая, почему в последние дни Хейди так настойчиво добивалась бракосочетания с ним, генералом, который, казалось бы, стоит на грани катастрофы и вверенной ему армии, и своей личной.

— Помня, что очень скоро оно способно перевоплотиться в подданство новой Свободной Германии. Только сами вы должны взбодриться, преисполниться веры в свое призвание, почувствовать себя правителем России, пусть даже пока что и не признанным. А то ведь, — пристально всмотрелась фон Биленберг в выражение его лица, — у вас вид, человека совершенно разуверившегося в своем «маршальском жезле», несмотря на то, что он уже давно находится не в солдатском, а в генеральском ранце.

— Ты права, Хейди, — с благодарностью сжал кисть ее руки Власов. — Надо взбодриться, — неуверенно как-то произнес он, вспомнив о том, что в эти минуты лучшая, ударная дивизия армии бесславно погибает где-то далеко от его новобрачного ложа, на берегах Одера.

— Впрочем, к этому разговору мы еще вернемся после венчания. Вам хотя бы известно, что своим согласием на этот брак нас благословил сам рейхсфюрер СС Гиммлер?

— Вот как?! Я этого не знал.

— Согласие было испрошено моим братом, штандартенфюрером Фридрихом фон Биленбергом, который очень жалеет, что не может присутствовать на нашем бракосочетании. Кстати, ни со своей первой супругой, ни с армейской женой Марией Воротовой вы ведь не венчались, разве не так, мой генерал генералов?

— Не венчался, это уж точно.

— В таком случае, будем считать эти браки недействительными, — рассудительно сказала Хейди.

Венчание происходило прямо в конференц-зале отеля «Ричмонд», в присутствии полковника Крёгера, капитана Штрик-Штрикфельдта, нескольких офицеров из местного отделения СД и полевой жандармерии. Причем сразу же бросалось в глаза, что Власов не пригласил на этот ритуал ни одного из своих русских генералов. Разве что по ту сторону двери томились от безделья два адъютанта. А небольшое застолье Хейди храбро завершила тостом: «Я здесь для того, господа, чтобы в душу каждого из вас, и, прежде всего, в душу своего супруга, главнокомандующего войсками КОНРа генерал-полковника Власова, вселить веру в то, что новая, Великая Европа будет создаваться в военно-политическом союзе немецкого и русского народов!»

Офицеры многозначительно переглянулись. Они знали, что недавно с Хейди встречался ее брат штандартенфюрер Фридрих фон Биленберг, который стал одним из самых доверенных людей Гиммлера, поэтому-то и восприняли тост супруги главкома КОНРа, как новое веяние в штабе рейхсфюрера СС.

А затем была их брачная ночь — изумительная по своей нежности и неповторимая, как сама жизнь. Нет-нет, в их отношениях она была не первой, однако невеста сумела отыграть ее на подмостках брачного ложа, как великая актриса — в своем прощальном спектакле.

На следующий день она уехала, оставив Власову несколько адресов в разных районах Чехии и Германии, по которым он сможет найти временное пристанище и получить хоть какую-то поддержку. Сама она намеревалась вернуться в санаторий, к которому уже приближались американские войска.

* * *

Увы, ни одним из «адресов Хейди» Власов так и не воспользовался, хотя несколько дней спустя бывший белогвардеец Жеребков доложил: все усилия добиться разрешения на въезд председателя КОНРа в Швейцарию оказались тщетными. Даже сам он, подданный рейха, разрешения на поездку в Берн, для ведения переговоров, не получил.

Еще одну отчаянную попытку спасти его намеревались осуществить начальник службы безопасности КОНРа Тензоров и адъютант Ростислав Антонов. Уже после американского ультиматума в Шлюссельбурге они явились на квартиру генерала, переодетыми в штатское и с двумя свертками в руках. Выслушав их план, согласно которому они, вместе с опытным пилотом из транспортной эскадрильи РОА, не ушедшим к американцам вслед за Мальцевым, предлагали пробраться на аэродром, где все еще стояло несколько самолетов РОА под совместной охраной ее солдат и немцев, и вместе лететь в Испанию. Наиболее безопасный маршрут для ночного полета уже был разработан.

— Ну что это за маскарад?! — поморщился Власов, развертывая сверток с подобранным по его росту костюмом. — Не буду я ни переодеваться, ни убегать. Буду ждать решения окончательной судьбы всех своих частей.

И только на следующий день, предельно разочарованный в его «обреченном нежелании спасти свою жизнь во имя дальнейшей борьбы», Тензоров признался командарму, что перед самым отъездом штатский костюм для него передала Хейди. И что после появления в Испании его дальнейшим устройством в этой стране занимались бы люди Отто Скорцени.

Когда в штабе 25-го танкового корпуса его унизительно заставили писать приказ о сдаче всех частей РОА советским войскам, Власов вновь с горечью произнес: «Лучше мне все-таки было бы застрелиться!» На что один из офицеров СМЕРШа многозначительно заметил: «О, нет, право застрелиться у нас вымаливают, как величайшую, никому не дарованную привилегию!»

 

38

Топоры висельных дел мастеров уже давным-давно отстучали, а значит, сотворение эшафота завершено. Вот только в сознании обреченного каждый височный удар пульса все еще представал ударом эшафотного топора. Повешение… Почему через повешение?! Он ведь сражался. Он — солдат, который и в Красной Армии, и в РОА сражался за Россию, такую, какой он ее видел, каковой представлял себе! Так неужели же он, военачальник, насмерть стоявший со своими войсками под Львовом и Киевом, Москвой и Волховым, не заслуживает, если уж не помилования, то хотя бы смерти, достойной солдата, а не грабителя с большой дороги, с петлей на шее?!

Неужели Сталин не понимает, что, унижая его, известного всему миру полководца, бывшего командующего Русской Освободительной Армией, на смертном одре, — он тем самым унижает самого себя, унижает страну, которую представляет; весь русский народ, который частью истребил в репрессиях, а частью загнал и томит в концлагерях НКВД?

…Мы идем вдоль тлеющих пожарищ, В годы грозных бедствий и войны… Приходи и ты к нам в полк, товарищ, Если любишь Родину, как мы!

— неожиданно как-то вспомнились Власову слова походного марша Русской Освободительной Армии. Причем, для храбрости, он даже попытался напеть их:

Скоро сломим красное насилье, Боевой закончится поход: Будет строить новую Россию, Закаленный в бедствиях народ… [101]

Какие прекрасные слова! Как вдохновенно пели эту песню бойцы 1-й дивизии РОА генерала Буняченко во время армейского смотра в феврале сорок пятого! Какой уверенной поступью шел его парашютно-десантный батальон, с которым, казалось, можно было пройти от океана до океана; какими подготовленными к борьбе представали бойцы разведбатальона майора Костенко; с какой надеждой смотрели на своего командарма курсанты офицерской и разведывательно-диверсионных школ!

…«Будет строить закаленный в бедствиях народ»! Вот только хватит ли у него воли и мудрости строить, эту… Новую Россию? Достаточно ли закалился народ русский во всех предыдущих бедствиях?..

«Господи, как же мало оно просуществовало — это Русское освободительное движение! — мучительно терзал себя „вечный командарм“, как назвал его когда-то Буняченко. — И как нелепо все, решительно все, сошло на нет! Неужели не найдутся люди, которые бы подняли знамя этой борьбы, неужели над Кремлем так никогда и не взовьется трехцветное знамя России, а на гербе не появится двуглавый российский орел?!»

— Выводи зэка «тридцать первого»! Власова выводи, мать вашу! — под ругань кого-то из старших палачей-тюремщиков, с заунывным стоном открывалась тяжелая стальная дверь. Словно ворота, ведущие из камеры смертников — да прямо в ад, с какой-то омерзительно пошлой, недостойной истинного солдата остановкой на эшафоте.

— Все уже там! Все начальство — у виселицы! Выводи, кому сказано?!

Когда в проеме двери, ведущей во внутренний двор, обреченный приостановился, чтобы взглянуть на первые мазки раннего августовского рассвета, молодой конвоир вновь потянулся к его спине, намереваясь подтолкнуть, однако, наткнушись на осуждающий взгляд старшего конвойного, словно на штык, замер, подарив обреченному еще несколько секунд земного бытия.

«…И никого ты не спас… ты, возомнивший себя Спасителем России! — последняя предмолитвенная мысль, которая снизошла до сознания недоучившегося семинариста и недовоевавшего генерала. — Ни армии не спас, ни народа, ни себя, ни даже… Москвы, спасителем которой тебя так недолго, но все же величали!»

Все одиннадцать обреченных уже стояли на узком, вдоль стены выстроенном помосте, с петлями на шее, но кто-то из темноты «трибун» этой эшафотной арены, спокойно, властно, со всей жестокой библейско-армейской мудростью рассудил:

— Петли с висельников снять! Всех вернуть на землю! Первый по чину — и на эшафот восходить должен первым! На армейских виселицах порядок тоже должен быть армейским…