Военная мысль в СССР и в Германии

Мухин Юрий Игнатьевич

Глава 1

О ВОЕННЫХ ТЕОРЕТИКАХ

 

 

В плане обсуждения проблем советской науки как таковой мне пришлось вернуться к проблеме военной науки. Толчком к этому послужили две книги: предателя Гордиевского «Разведывательные операции от Ленина до Горбачева» (правда, книга написана туповатым англичанином К. Эндрю) и интереснейший сборник «Пилсудский против Тухачевского», содержащий работы Тухачевского и Пилсудского о советско-польской войне 1920 г.

У Гордиевского наткнулся на фразу «ведущий советский военный стратег маршал Тухачевский», а в сборнике впервые прочел подлинную работу этого «военного стратега». Когда пару лет назад я писал статью «По следам Тухачевского» и назвал его «абстрактным маршалом», то сделал это не по оценке его, неизвестных тогда мне, трудов, а по оценке результатов его службы – по составу и количеству заказываемого им для Красной Армии вооружения. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что в данном определении я не оригинален. Оказывается, характеристику «абстрактный полководец» М. Тухачевскому дал еще в середине 20-х его противник, маршал Польши Ю. Пилсудский.

Но дело не в этом. На примере Тухачевского можно оценить, кем были до войны военные теоретики Красной Армии, кем были военные ученые, как они представляли себе свою роль в обороне страны.

 

Краткие сведения

Сначала вкратце напомню о предмете, который обсуждали Тухачевский и Пилсудский.

Пользуясь слабостью Советской России и гражданской войной внутри нее, Польша, поощряемая Антантой, уже в 1919 году отхватила половину Белоруссии и западную часть Украины, а в апреле 1920 года при поддержке буржуазного правительства на Украине захватила почти всю правобережную Украину вместе с Киевом.

После разгрома Деникина у советского правительства появилась возможность заняться поляками, которые даже при таких огромных захватах не соглашались на предлагаемый им большевиками мир. В 1920 г. против Польши действовало два советских фронта, разделенных по линии Припятских болот: Юго-Западный, который в 1920 г. возглавил А. И. Егоров (члены военного совета Сталин, Раковский, Берзин), и Западный под командованием М. Н. Тухачевского (члены военного совета Уншлихт, Розенгольц, Смилга). С польской стороны против этих фронтов с той же разграничительной линией действовали Южный фронт под личным командованием главнокомандующего польской армией Ю. Пилсудского и Северный – под командованием генерала С. Шептыцкого. Юго-Западный фронт двумя своими армиями (13-й и 6-й) одновременно вел операции и против засевшего в Крыму Врангеля.

Основные операции советское командование предполагало вести на Западном фронте, поэтому у Тухачевского в подчинении было 5 общевойсковых армий (4, 15, 3, 16 и Мозырская группа) и 3-й кавкорпус. У Егорова польский участок фронта был вдвое длиннее, чем у Тухачевского, но на нем были всего две армии. (Пилсудский пишет: «…в середине мая я имел перед собой на этом фронте две советские армии: 12-ю и 14-ю. Первая из них была мною настолько разбита во время наступления, что уже до конца войны не могла подняться до такого морального уровня, чтобы стать для нас опасной… Вторая из них, 14-я армия, менее потрепанная, была настолько слаба численно, что ее „под шахом“ держала только одна наша дивизия (12-я)»). Перед наступлением в мае на Юго-Западный фронт была переброшена одна 25-я Чапаевская дивизия и на него походным порядком пошла из Ростова 1-я Конная армия С. М. Буденного. Из посланных пополнений Тухачевский получил 40 тыс. человек, Егоров – 23 тыс.

Тухачевский начал наступление Западного фронта в мае 1920 года, но оно поляками было отбито с большими потерями для его войск. А Егоров и Сталин, введя в прорыв 1-ю Конную армию, начали методическое наступление, причем Буденный вскоре вызвал у поляков ужас до такой степени, что Польша, по словам Пилсудского, зашаталась как государство: «…начинала разваливаться государственная работа, вспыхивала паника в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта».

На фоне этой паники Тухачевский после пополнения начал в июле второе наступление, которое после нескольких боев при прорыве фронта превратилось в марш, так как поляки отступали, не принимая боя, а сам Тухачевский для их разгрома ничего не предпринимал.

Воодушевленное победами советское правительство решило на штыках Красной Армии подарить Европе революцию, и Тухачевский, пройдя этническую границу с Польшей, продолжал маршировать на Варшаву. Но к концу июля Пилсудский на своем Южном фронте, откатившемся уже к Бугу, сумел стабилизировать обстановку, нанести удар по Буденному, вытеснить его из своего тыла и выехать на Северный фронт. Здесь он организовал отступающие польские армии и нанес Тухачевскому молниеносное поражение, в ходе которого из пяти армий Западного фронта уцелела только успевшая отступить 3-я. Остальные армии погибли: 4-я и часть 15-й были интернированы в Восточной Пруссии, другая часть 15-ой, 16-я и Мозырская группа были окружены или разбиты.

Потеря такого огромного количества войск и начавшееся наступление Врангеля вынудили советское правительство подписать с Польшей договор, по которому РСФСР отдала Польше территории с 10 млн. белорусов и украинцев. Таков горький итог той войны.

И нужно сказать, что в этом итоге виновно и тогдашнее правительство РСФСР, в особенности Троцкий и Ленин со своими марксовыми фантазиями всемирной революции. Сталин оказался в меньшинстве, о чем и написал Ричард Иванович Косолапов в следующей главе (отрывок взят из газеты «Правда»).

 

Ленин, Троцкий и Сталин

«В своей автобиографии Троцкий стремится взвалить ответственность за все последующее на Ленина (а также на Сталина). «Я снова объезжал армии и города, мобилизуя людей и ресурсы, – пишет он с интонацией невинности… – Стало складываться и крепчать настроение в пользу того, чтоб войну, которая началась как оборонительная, превратить в наступательную революционную войну. Принципиально я, разумеется, не мог иметь никаких доводов против этого» («Моя жизнь», т. 2, с. 190—191). Темпераментный Троцкий с видом смиренной овечки изображает себя жертвой сложившейся психологической обстановки, хотя речь идет, по сути, о намерении придать российской революции – еще до основательного закрепления ее позиций усилиями в мирном хозяйственно-культурном строительстве – всеевропейский размах, подтвердить излюбленную троцкистскую схему, согласно которой «социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете» («К истории», с. 287)

Л. Д. Троцкий, Западный фронт, 1920 г.

Мотивы Троцкого и Ленина и на этот раз совершенно не совпадают. Что для Троцкого было делом абстрактного принципа и подпитки гордыни, для Ленина являлось последней попыткой пробиться, наконец, на смычку с революционной Германией.

Сталин тут стоит особняком, находясь в некоем подобии оппозиции. С самого начала кампании он отнюдь не скрывал своих скептических взглядов. «Ни одна армия в мире не может победить (речь идет, конечно, о длительной и прочной победе) без устойчивого тыла, – пишет он в мае 1920 года. – Тыл для фронта – первое дело, ибо он, и только он, питает фронт не только всеми видами довольствия, но и людьми-бойцами, настроениями и идеями. Неустойчивый, а еще более враждебный тыл обязательно превращает в неустойчивую и рыхлую массу самую лучшую, самую сплоченную армию… Тыл польских войск в этом отношении, – предостерегает Сталин, – значительно отличается от тыла Колчака и Деникина к большей выгоде для Польши. В отличие от тыла Колчака и Деникина тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск». В самой категорической форме Сталин осуждает «бахвальство и вредное для дела самодовольство» тех, кто «не довольствуется успехами на фронте и кричит о „марше на Варшаву“, тех, кто, «не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляет, что они могут помириться лишь на „красной советской Варшаве“. Свое отрицательное отношение к идее «марша на Варшаву» он вновь воспроизводит в интервью «Правде» 11 июля. Тогда же Сталин пишет проект Циркулярного письма ЦК РКП(б) о необходимости пополнить надежными кадрами Крымский фронт (Собр. соч., т. 4, с. 323, 333, 339, 344, 345). Таким образом, тактико-стратегическая оценка Сталиным положения и первоочередных задач на фронтах этого завершающего в европейской части страны этапа гражданской войны временно не совпадает ни с позицией Ленина, ни тем более с позицией Троцкого. Это затем сказывается в поведении Сталина как члена Реввоенсовета Республики и Юго-Западного фронта.

И. В. Сталин, Царицынский фронт, 1918 г.

В то время как войска этого фронта, которым командовал А. И. Егоров, были сосредоточены на наступательной операции в районе Львова, Западный фронт, возглавляемый М. Н. Тухачевским (член РВС И. С. Уншлихт) и направляемый Троцким, осуществлял рейд на Варшаву. Сведя на нет впечатляющие победы первых месяцев лета, он, как известно, потерпел полнейшую неудачу. Кто виноват в этом провале? Советская историография давала тут разные ответы. Мнение Троцкого нам уже известно. Мнение Сталина и историков его времени емко выражено в «Кратком курсе истории ВКП(б)» (с. 230, 231). Но ближе к истине, пожалуй, малоизвестные документы тех лет и месяцев.

30 августа 1920 года, по горячим следам событий Сталин предложил Политбюро ЦК РКП(б) образовать комиссию «по обследованию условий нашего июльского наступления и августовского отступления на Западном фронте». В связи с полемикой, развернувшейся на IX партконференции (сентябрь), он был вынужден письменно обратиться в ее президиум. «Заявление т. Троцкого, – говорилось в нем, – о том, что я в розовом свете изображал состояние наших фронтов, не соответствует действительности. Я был, кажется, единственный член ЦК, который высмеивал ходячий лозунг о «марше на Варшаву» и открыто в печати предостерегал товарищей от увлечения успехами, от недооценки польских сил. Достаточно прочесть мои статьи в «Правде».

Сталин возражал также Ленину, который упрекал его в пристрастии к Западному фронту, говоря, «что стратегия не подводила ЦК». Сталин отмечал, что ЦК принял решение «в сторону продолжения наступательной войны», доверившись ошибочной информации командующего и члена РВС Западного фронта. Логика ЦК была абсолютно правильной, но ее исходные посылки оказались недостоверными. «Никто не опроверг, – указывал Сталин, – что ЦК имел телеграмму командования о взятии Варшавы 16 августа. Дело не в том, что Варшава не была взята 16-го августа – это дело маленькое, – а дело в том, что Запфронт стоял, оказывается, перед катастрофой ввиду усталости солдат, ввиду неподтянутости тылов, а командование этого не знало, не замечало. Если бы командование предупредило ЦК о действительном состоянии фронта, ЦК несомненно отказался бы временно от наступательной войны, как он делает это теперь. То, что Варшава не была взята 16-го августа, это, повторяю, дело маленькое, но то, что за этим последовала небывалая катастрофа, взявшая у нас 100 000 пленных и 200 орудий, это уже большая оплошность командования, которую нельзя оставить без внимания. Вот почему я требовал в ЦК назначения комиссии, которая, выяснив причины катастрофы, застраховала бы нас от нового разгрома. Тов. Ленин, видимо, щадит командование, – заключал Сталин, – но я думаю, что нужно щадить дело, а не командование» («Большевистское руководство», с.156, 160, 161).

До недавнего времени в числе немногих неопубликованных работ Ленина оставались его выступления на IX партконференции. Тем, кто решал вопрос о составе Полного собрания сочинений, видимо, представлялось удобным выставлять Сталина главным виновником случившегося: не дал, дескать, из упрямства Первую Конную под Варшаву и тем самым предопределил беду. Агитпроповцы довольно неуклюже оберегали авторитет Ленина, который в свое время взял всю ответственность на себя и на ЦК.

Выступая на конференции, Троцкий сравнил состояние измотанных красных войск под Варшавой с состоянием «полусомнамбулы». «В прениях тов. Троцкому было указано, – заметил на это Ленин, – что если армия находилась в полусомнамбулическом или, как он потом выразился, полуусталом состоянии, то ведь центральное стратегическое командование не было или, по крайней мере, не должно было быть полуусталым. И ошибка, несомненно, остается… Если мы не научились после Деникина и Колчака устанавливать эту стену внутренней усталости, если состояние духа на одну треть сомнамбулическое, то мы должны сказать всякому политическому руководителю: благоволите подтвердить наши директивы или изменить. Мы это делать еще не научились, хотя два раза проделали опыт с Деникиным, Колчаком и Польшей». Ленинский анализ причин неуспеха в основном совпадал со сталинским. «Мы встретили большой национальный подъем мелких буржуазных элементов, которые по мере приближения (красных, – Р.К.) к Варшаве приходили в ужас за свое национальное существование, – говорил Владимир Ильич. – Нам не удалось прощупать действительного настроения пролетарских масс и в батрачестве и в рядах промышленного пролетариата Польши» (В. И. Ленин. Неизвестные документы 1891—1922, М., 1999, с. 389—390, 315—316).

Особо следует отметить, что в самый разгар варшавской драмы Сталин обратился в Политбюро ЦК с запиской о создании боевых резервов республики. Непосредственно обобщая происходящее, извлекая из него живые уроки, он предлагал принять программу по этому вопросу, в том числе «меры к постановке и усилению» авто-, броне– и авиапромышленности (это в двадцатом-то году!), не утратившие смысла до конца Отечественной войны. Сталин возмущался тем, что Троцкий ответил на его предложения «отпиской», и перечислял конкретные недостатки армейской работы и способы их устранения. «ЦК должен знать и контролировать всю работу органов военного ведомства, не исключая подготовки боевых резервов и полевых операций, – подчеркивал Сталин, – если он не хочет очутиться перед новой катастрофой» (Собр. соч., т. 4, с. 349). «Несомненно, – острил Троцкий еще в связи с Брестом, – что главная моя забота: сделать наше поведение в вопросе о мире как можно более понятным мировому пролетариату – было для Сталина делом второстепенным. Его интересовал «мир в одной стране», как впоследствии – «социализм в одной стране». В решающем голосовании он присоединился к Ленину»

(«Моя жизнь», т. 2, с. 122). Но Троцкий проглядел самое существенное. Становление новой, трудовой и антиэксплуататорской общественной системы реально начинается не с «мирового пролетариата», который в устах этого «вождя Красной Армии» выглядит всего лишь красным словцом, а как раз с «одной страны». Этой страной в мировой истории явилась наша Родина – Россия. Вот почему Сталин делал все, чтобы органически слить природно присущую ей «всемирную отзывчивость» (Пушкин-Достоевский) с «национальной гордостью великороссов» (Ленин), не мыслил интернационализм без патриотизма. Троцкий предпочел остаться в разреженной атмосфере своих неукорененных холодных абстракций. Он так и не сумел понять, что его, как ему казалось, «серый» оппонент неизмеримо деловитее и зрелее, проникновеннее, диалектичнее и «материалистичнее» «мэтра» и как революционер».

На этом мы закончим цитировать Р. Косолапова и вернемся к Тухачевскому.

 

Теоретик

В 1923 г. стратег Тухачевский прочел лекции на тему советско-польской войны в академии РККА и издал эти лекции в том же году отдельной брошюрой под названием «Поход на Вислу». Брошюра вызвала возмущение среди участников советско-польской войны и, разумеется, большой интерес в Польше. Польские издатели попросили маршала Пилсудского откомментировать эту работу Тухачевского. Пилсудский в 1924 г. написал свой развернутый комментарий, который назвал просто «1920 год». Эта книга была переведена на русский и издана в 1926 г.

Сначала несколько слов о брошюре Тухачевского. Возможно, он пионер того, что стало в советской науке правилом – плевать на истину; главное – собственная слава, деньги, общественное положение «ученого». Наглость, с какой Тухачевский ставит все с ног на голову, сравнима только с наглостью так называемых «генетиков» после 1956 г., когда выяснилось, что никаких отдельных от организма вейсмановских и моргановских частичек «наследственного вещества» (генов) нет, и эти генетики стали бессовестнейшим образом называть «генами» участки хромосом. Но при этом продолжали именовать себя «учеными», а истинных ученых (того же Лысенко) заплевали и затоптали.

Думаю, что начал всю эту подлость в науке именно Тухачевский. В его брошюре нет ни малейших намеков на ошибки, приведшие к поражению – он запланировал и провел всю операцию, по его словам, блестяще. Он так и заканчивает свой анализ и описание работы командующим Западным фронтом: «Так кончается эта блестящая наша операция, которая заставляла дрожать весь европейский капитал…» Ни больше и ни меньше!

Из-за удивительной наглости Тухачевского порой складывается впечатление, что он читал свои лекции, «не приходя в сознание». Пара цитат.

Он пишет: «Конечно, вступить в решительное сражение до Вислы было бы для нас гораздо приятней, но противник отходил и надо было готовиться к самому трудному, к самому тяжелому и к самому опасному действию – к сражению с польскими силами, опирающимися на широкую, быструю и трудно проходимую Вислу». Вдумайтесь, поляки в несколько дней уничтожили вверенные Тухачевскому войска Красной Армии именно там, где Тухачевскому было бы «приятнее» уничтожить их – не доходя до Вислы. Чем же ты, дурак, хвастаешься? Почему сражаться с противником, у которого за спиной есть пространство для маневра, легче, чем с противником, у которого маневр ограничен широкой рекой?

Можно понять Пилсудского, который, хотя и написал в ответ на лекции Тухачевского работу по объему в 4 раза большую, чем критикуемая брошюра, но извиняется пред читателями, что не способен разобрать всю «фальшь» Тухачевского, так как тогда книга возрастет до неприемлемых объемов. «Когда читаешь этот роман, который происходит в воображении г-на Тухачевского, – пишет Пилсудский, – …бросаешь книгу с известным неприятным чувством. Зачем столько кривлянья в большой исторической работе войны?»

 

Маршал

Теперь о книге Ю. Пилсудского. Она в некотором смысле мемуарна, а мемуарам надо верить очень осторожно, и Пилсудский в этом смысле если и исключение, то не очень большое.

О некоторых вещах он умалчивает по понятным и веским обстоятельствам – было ясно, что война Польши с СССР в 1920 г. это не последняя война, и Пилсудский не высказывает своих взглядов на тему, с какого направления лучше всего атаковать Польшу. Он просто вскользь похвалил Тухачевского, что тот, дескать, правильно оценил местность для выбора направления главного удара, и об этом все. Думаю, что по этой причине он выставляет в негативном свете и своего командующего Северным польским фронтом генерала Шептыцкого за то, что тот держал главные силы своего фронта не на северном, а на южном фланге (Шептыцкий ведь не знал, что Тухачевский идиот), но не поясняет мотивов, по которым Шептыцкий так поступал.

По некоторым вопросам Пилсудский молчит из-за весьма неблаговидных обстоятельств. Скажем, бросается в глаза, что он не упоминает о численности взятых у Красной Армии пленных. А ведь это не только должно быть его гордостью, но и веским аргументом в споре. К примеру, он многословно оспаривает утверждение Тухачевского о том, что накануне наступления на Варшаву «силы Западного фронта не превышали 40 000 штыков и сабель». Пилсудский посвящает подсчету реальной численности войск избыточно много места, а ведь стоило только назвать цифру взятых под Варшавой пленных и спросить, откуда они взялись, если общая численность войск Западного фронта, по словам Тухачевского, было всего около 100 тыс. человек (40 % от которых – штыки и сабли). Но Пилсудский, который обычно не упускает возможности поиздеваться над Тухачевским, в данном случае молчит. Почему? Потому что поляки не вернули из плена после заключения мира около 100 тыс. красноармейцев, которых просто убили в лагерях военнопленных, а Советскому Союзу заявили, что этих пленных у них не было. Вот Пилсудскому и приходится о пленных помалкивать, хотя он, как и полагается поляку, в других случаях не прочь прихвастнуть.

Скажем, он пишет: «Я спокойно лишь скажу, что всю двухлетнюю войну отмечал я не чем иным, как только победами. Всякий раз, когда дело войны я творил собственными руками, я одерживал победы, которые в истории этой войны являлись эпохами, ибо они всегда были стратегическими победами, а не достижением только тактического перевеса».

Давайте и мы спокойно и более подробно взглянем на одну из «побед» Пилсудского, тем более что она высвечивает ныне забытого героя той войны, открывшего новую эпоху в военном деле.

 

Первая Конная

Напомню. В апреле 1920 г. Пилсудский, лично командуя Южным польским фронтом, атаковал на Украине две армии (12-ю и 14-ю) советского Юго-Западного фронта, которым командовали Егоров и Сталин, и взял Киев. В 12-й и 14-й армиях в то время было по 4—5 дивизий (в августе в 12-й армии было всего 3 дивизии). Против 12-й и 14-й армий Пилсудский в то время имел три польских армии (6-я, 2-я и 3-я) и две петлюровских. В конце мая Первая Конная подошла к польскому фронту и без проблем прорвала его южнее Киева, вышла в тыл противника и взяла Житомир. За считанные дни непрерывными победами она навела на поляков такой страх, что никакое полководческое искусство Пилсудского не помогало. К примеру, он лучшим своим командиром, судя по всему, считал генерала Рыдз-Смиглы. И вот Пилсудский дает ему приказ оставить Киев и всеми силами ударить по коннице Буденного под Житомиром. Но Рыдз-Смиглы, как пишет Пилсудский, «отвел свои войска вдоль линии Киев, Коростень, Сарны, т. е. вдоль Южного Полесья, как бы старательно избегая возможности столкновения с конницей Буденного».

Польский Южный фронт под личным командованием Пилсудского побежал на запад, гонимый Буденным и теми самыми 12-й и 14-й армиями, которые Пилсудский вдребезги «разбил» накануне. Он пишет:

«Сильнее всего, однако, сказывались эти события не на самом фронте, а вне его – на тылах. Паника вспыхивала в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта, а иногда даже в высших штабах и переходила все глубже и глубже в тыл. Стала давать трещины даже работа государственных органов: в ней можно было заметить какой-то неуверенный, колеблющийся пульс. Вместе с необоснованными обвинениями наступали моменты непреодолимой тревоги с нервными потрясениями. Я наблюдал это постоянно вокруг себя. Новое оружие борьбы, каким оказалась для наших неподготовленных к этому войск конница Буденного, становилось какой-то легендарной, непобедимой силой».

Немного о численности этой, по словам Пилсудского, «легендарной силы». По штатам в советской стрелковой дивизии было три бригады по три полка – всего около 60 тыс. человек. А в кавалерийской дивизии три бригады по два кавалерийских полка – всего около 8 тыс. человек.

Но вернемся к Буденному. То, что Южный фронт под личным командованием Пилсудского побежал и стал оголять фланг Северного фронта поляков, вызвало тревогу у командующего этого фронта генерала Шептыцкого. Пилсудский сетует:

«Вызвав в конце июня в Варшаву ген. Шептыцкого для переговоров по всем этим вопросам, я нашел в нем огромный упадок духа. На собрании у меня в Бельведере нескольких генералов он заявил, что война, собственно, проиграна и что, по его мнению, следует какою угодно ценой заключить мир. Мотивы, которые он приводил, заключались в следующем: успехи Конной армии Буденного на юге настолько сильно деморализуют войска на всем театре войны, причем деморализация эта уже сильно чувствуется и в стране, что ему кажется невозможным, чтобы наши усилия могли бы ликвидировать эти успехи».

В результате таких настроений Пилсудский принимает решение: «Именно ввиду постоянного обнажения правого фланга войск, расположенных к северу от Припяти, все отступающим Южным фронтом, я согласился на добровольное, без давления неприятеля, отступление всего Северного фронта примерно до линии немецких окопов» (оставшихся с Первой Мировой войны, – Ю.М.). Т. е. Тухачевский еще не начал наступать своим Западным фронтом на польский Северный фронт, а Пилсудский уже предложил тому отступление на 250 км на запад с оставлением почти всей Белоруссии. И этого добился советский Юго-Западный фронт и, главным образом, 1-я Конная армия Буденного!

4 июля Тухачевский начал наступление на польский Северный фронт, а Пилсудский на юге все еще пытался справиться с Буденным. Был срочно создан польский кавалерийский корпус, и к операции против Первой Конной были привлечены две польские общевойсковые армии: 2-я и 6-я.

В конце июля Пилсудский атакует Буденного этими силами. «К сожалению, – пишет он, – …начало боя было так невыразительно, что хотя конница Буденного, сильно потрепанная двойной атакой, была вынуждена к отступлению, сражение не представлялось мне таким, чтобы я мог рассчитывать на его быстрые и решительные результаты».

И действительно, «…30 июля я приказал запросить ген. Сикорского, командовавшего в Бресте, на какой срок защиты Бреста и его района я могу рассчитывать. Это имело для меня весьма существенное значение, ибо я нарочно оставил на Стоходе части 3-й армии для прикрытия с востока всего Ковельского района, где в то время я намеревался сконцентрировать силы для контратаки, после того как мне удастся покончить с Буденным. Ответ звучал утешительно: ген. Сикорский полагал, что он сможет удержаться в Бресте и его районе около 10 дней. Поэтому, несмотря на то, что операция против неприятельской конницы развивалась медленно, я полагал, что мне удастся ее закончить. К сожалению, расчеты ген. Сикорского оказались ошибочными. Брест пал на следующий день, 1 августа. Пал Брест, а вместе с ним и все мои расчеты».

Но все же «мы впервые за столь продолжительное время имели наполовину разбитую конницу Буденного не на тылах, как это всегда до сих пор бывало, а перед своим фронтом». Пилсудский не упоминает, что это всего лишь на две недели и ценой своего кавалерийского корпуса, который 1-я Конная не упустила случая в том бою вырубить. Тем не менее, «2 августа я вернулся из Холма в Варшаву».

Как видим, начиная с 26 мая, более двух месяцев подряд польские войска под личным руководством Пилсудского терпели поражение за поражением и, тем не менее, Пилсудский пишет, что он всегда одерживал только победы. А ведь Буденный наносил Пилсудскому стратегическое поражение – отступление Южного польского фронта влекло за собой отступление Северного и выход Тухачевского к Варшаве.

 

Еще теоретик

Но это генеральское хвастовство все же стоит Пилсудскому простить, поскольку он тут не оригинален: похоже, во всех армиях мира это единственное, чему учат в военных училищах основательно. В остальном работа Пилсудского очень выгодно выделяется на фоне других мемуаров как критическим разбором собственных решений, так и осмыслением очень многих военных проблем, которые у других генералов даже не упоминаются. Скажем, о способе отступления: надо ли сразу отходить к основному рубежу или задерживать противника на промежуточных рубежах. О моральном состоянии войск при бое в городе и в чистом поле, и многое другое. Книга маленькая, написана (или переведена?) плохим языком, но очень интересная.

В связи с этим уместно вспомнить еще об одном советском военном теоретике, которого все энциклопедии и историки считают выдающимся, правда, без упоминания, кому, когда и в чем труды этого теоретика помогли. Речь идет о В. К. Триандафиллове, который написал предисловие к книге Пилсудского. В предисловии этот теоретик грудью встал на защиту другого теоретика – Тухачевского – и маленькую, но очень ценную работу боевого маршала, недавно победившего в войне с СССР, через губу назвал и не исторической, и не научной. Что под словом «научный» понимал этот «ученый», известно ему одному, поскольку сам он и маленькую книгу Пилсудского оказался неспособен понять.

К примеру. Пилсудский пишет, что подсчет войск всегда грешит неточностью, так как нижестоящие штабы подают сведения о численности войск так, чтобы вынудить вышестоящее начальство к определенным действиям. Поясню от себя: если запрашивают порционную водку, то вспомнят всех, а если получают задание, то кого-то «забудут». Под Варшавой в состоянии паники и неуверенности из польской армии сбегали дезертиры, но в нее и вливались добровольцы. Штабы не успевали всех учитывать, и Пилсудский оценивает численность штыков и сабель польских армий под Варшавой с разбегом: от 120 до 180 тыс. У Триандафиллова хватило ума такой подсчет высмеять, но смеяться надо было бы, если бы Пилсудский в таких условиях «научно» назвал цифру с точностью до штыка. Кстати, Триандафиллов молчит, что, оценивая численность штыков и сабель у Тухачевского, Пилсудский, не зная точно, применил их норму в 25 % от общей численности в 800 тыс. и оценил силы Тухачевского в 200 тыс. Но в советских дивизиях боевой состав был более 40 %, т. е. Триандафиллов мог бы «научно» поправить Пилсудского и сообщить ему, что при таком счете даже против 180 тыс. польских штыков и сабель у Тухачевского было более 300 тыс. штыков и сабель.

Или, Пилсудский чуть ли не посмеялся над потугами Тухачевского вызвать пожар пролетарской революции в Польше (Тухачевский специальную главу в брошюре этому посвятил – «Революция извне»), но несколько раз написал, что боялся образования «внутреннего фронта». Триандафиллов тут же ухватился за это; дескать, Пилсудский скрывает, что пролетарское восстание в Польше вот-вот должно было бы разгореться. Значит и книга «не историческая». А Пилсудский несколько раз поясняет, что под внутренним фронтом он имел в виду не восстание «трудящихся», а нечто другое: «Тухачевский хочет сравнить свое наступление на Варшаву с наступлением немцев на Париж. И там, несомненно, должен был образоваться внутренний фронт – фронт несопротивляющегося разума и мудрствования трусов и слабых… – и далее в другом месте, – …над всей Варшавой висел призрак мудрствующего бессилия и умничающей трусости. Ярким доказательством этого была высланная с мольбой о мире делегация».

Причем Триандафиллов нагло подтасовывает факты в предисловии и не страшится, что читатели сами разберутся с текстом, т. е. он сам не понимал, что прочел в этой книге. Вот вам два корифея советской военной науки!

Обидно стало Триандафиллову, что Пилсудский написал о Тухачевском в фельетонном стиле. А что Пилсудскому было делать? О Буденном – да, он написал очень уважительно, но это же Тухачевский!

Надо понять, откуда взялся фельетонный стиль. Вообще-то Пилсудский старается, где может, сказать похвальное слово Тухачевскому – кому охота считаться победителем идиота? Но, похвалив Тухачевского, скажем, за энергию, Пилсудский ниже разбирает пример, в котором Тухачевский называет «Смоленскими воротами» (польский военный термин – промежуток между Днепром и Западной Двиной в районе Смоленска) местность в 200 км к западу от реального нахождения этих «ворот». Тут и не захочешь, а получится фельетон. Я вот попробую в брошюре Тухачевского разобрать только те моменты, которых Пилсудский не касался, и то боюсь, что может получиться даже хуже, чем у маршала.

 

Доктринер

Пилсудский дал Тухачевскому два определения: «доктринер» и «абстрактный полководец». Давайте я на примерах, не разобранных Пилсудским, покажу, что он имел в виду.

Доктрина – это комплекс идей. Доктринер – человек, который им слепо следует, не обращая внимания на то, что реально происходит в жизни.

Тухачевский пишет, что его войска несли в Польшу «революцию извне» и она вот-вот должна была вспыхнуть, трудящиеся Польши вот-вот должны были выступить против польской буржуазии, как и обещала основополагающая доктрина Маркса.

Но революция не только не вспыхнула, но и тыл Польши был гораздо прочнее, чем тыл СССР. Пилсудский пишет, что в своем тылу они вообще не охраняли ни железнодорожные, ни телеграфные станции, чем страшно удивляли представителей Антанты, не боялись никаких эксцессов. Почему?

Такой провал доктрины Маркса заставляет искать какое-то объяснение. Тухачевский пользуется официальным ленинским объяснением, что, дескать, в Польше произошла вспышка патриотизма. Помилуйте, но ведь у пролетариата, как утверждают те же классики, нет Родины. Да и потом, основа армии Польши, как и Красной Армии, это крестьяне. Откуда у них было взяться особой любви к своим панам и ненависти к русским, которых они, недавние граждане Российской империи, в глаза не видели? Ведь русские Польшу не заселяли и не колонизировали. А если в ходе маневров и появлялся где русский полк, то крестьяне были ему рады – появлялась возможность выгодно продать продукты своего труда. Почему имперский патриотизм был менее присущ польскому рабочему и крестьянину, чем узкоместнический? Ведь каменотес Рокоссовский даже годы себе прибавил, чтобы его в 1914 г. приняли добровольцем в русскую императорскую армию.

Более того, Красная Армия несла в Польшу декрет о земле – то, что привлекало на сторону большевиков русских крестьян. Но и это в Польше не сработало! Почему?

Пилсудский, разбирая в книге Тухачевского главу «Революция извне», также говорит о патриотизме, извечном гнете двуглавого русского урода над белым польским красавцем-орлом и т. д., и т. п. Согласен, для интеллигенции, как тема поболтать, это имело значение. Но ведь Пилсудский пишет, что именно эта интеллигенция была его внутренним фронтом, это ведь она носитель «трусливой мудрости и мудрствующего бессилия». И он, отдадим ему должное, сам социалист и поклонник Маркса, называет и истинную причину стойкости Польши, но одним предложением, по поскольку касается причины, которую принято называть деликатной, а надо бы называть вонючей. Вот Пилсудский ее и называет, и сторонится одновременно.

Тут ведь вот в чем разница Польши и России. У России была черта оседлости, и подавляющая масса крестьян в жизни не видела евреев. У русского крестьянина, особенно великоросса, как и у польского, были три инстанции, которые сосали из него деньги. Эти инстанции крестьянин не любил и за уничтожение их мог и подраться. Это, во-первых, помещик, сдиравший деньги за аренду своей земли. В России этот помещик всегда был русским, в худшем случае управляющий-немец. Во-вторых, уездный начальник, взимающий налоги. Но и он всегда был русским, так как Россия никогда налоги на откуп не отдавала. И третья инстанция – кабак, который тоже содержал свой русский кулак-мироед. То есть, русский крестьянин, если и находился под гнетом, то этот гнет осуществляли люди одной с ним национальности. И евреи для него были просто инородцами. Царица – немка, Троцкий – еврей, велика ли разница?

Иное дело в Польше. Польские паны уже несколько сот лет имели обычай или продавать, или сдавать имения в аренду евреям. То есть, арендные платежи взыскивал с крестьянина еврей. До вхождения в состав России в Польше сбор налогов отдавался на откуп, и опять-таки евреям. И, наконец, в каждом польском кабаке за стойкой сидел еврей. Угнетали польского крестьянина люди совершенно другой национальности, и эта национальность полякам была хорошо знакома. Это было польской спецификой, но начни об этом говорить и тебя обзовут антисемитом. Поэтому-то, думаю, Пилсудский и отделывается одной фразой: «…я отлично видел, что громадное, подавляющее большинство населения относилось с глубоким недоверием, а зачастую и с явным недоброжелательством к Советам и их господству, усматривая в них – справедливо или несправедливо, это также для стратегии безразлично – господство невыносимого террора, получившего название „еврейского“. Поэтому-то я в течение войны никогда не боялся, что буду иметь в своем тылу какое-либо восстание».

С Пилсудским все понятно, но ведь Тухачевскому никто не мешал обвинить польскую буржуазию в антисемитизме, однако он, цепляясь за любимую марксову доктрину, и через три года ничего не понял и продолжал талдычить: «Сильное пролетарское движение и не менее грозное движение батраков ставили польскую буржуазию в очень тяжелое положение… Революция извне была возможна».

Или вот еще пример из профессиональной деятельности. Тухачевский изобретает новый способ ведения войны (о нем особо). Начав первую операцию 14 мая 1920 г., он внедряет в жизнь это свое изобретение. Буденный еще не прибыл на Юго-Западный фронт, поэтому поляки перебрасывают с юга пару дивизий и проводят операцию по окружению войск Тухачевского. С большими потерями Западный фронт вырывается из неуспевшего сомкнуться кольца. Мог бы полководец задуматься над тем, что в его изобретении что-то не так? Полководец обязательно бы задумался, но доктринер – никогда! Он и 4 июля проводит операцию точно так же и в том же месте! Но Буденный уже орудует в тылу польского Южного фронта, а польский Северный фронт уже 5 дней как получил приказ Пилсудского отступать даже без давления противника, т. е. второе испытание изобретения просто не состоялось, но, тем не менее, по результатам одного отрицательного и одного несостоявшегося опробований военный теоретик Тухачевский объявляет свое изобретение блестящим.

 

Стратег

Теперь по поводу способа командования Тухачевского. Пилсудский пишет о брошюре Тухачевского: «…эта необычайная абстрактность труда дает нам образ человека, который, как я уже говорил, перемалывает только свои собственные мысли, свои душевные переживания, отказываясь или не умея командовать войсками в их повседневных действиях, а между тем последние не только не всегда соответствуют мыслям и намерениям командующего, но неоднократно противоречат им и притом под давлением неприятельских войск.

Я не хочу этим сказать, что г-н Тухачевский именно так командовал, я не хочу в полной мере пользоваться даваемым мне таким образом преимуществом, но все же не могу не поддаться впечатлению, что весьма много явлений в операциях 1920 года объясняется не чем иным, как большой склонностью г-на Тухачевского командовать войсками именно таким абстрактным способом».

Абстрактно – это значит без реального представления того, о чем говоришь или о чем думаешь.

Тут ведь надо вспомнить, что Тухачевский имел опыт в несколько месяцев командования взводом на германском фронте и потом он сдался в плен. После возвращения из плена в уже Советскую Россию он сумел понравиться Троцкому и сразу же стал командовать армиями и фронтами, обычно находясь за сотни километров от реальных войск и боев (боями в Белоруссии он командовал из Смоленска, боями под Варшавой – из Минска). Для него реальные бои, реальные войска не несли никакой правильной образной ассоциации, это были всего лишь стрелки и тактические значки на карте. Он говорил слова из военной терминологии, не представляя реально, что эти слова описывают. В конце книги Пилсудский об этом высказался определенно, правда, не забыв похвалить и себя: «Я всегда ненавидел бессилие, старающееся разукрасить себя пустыми звуками слов без содержания! Г-н Тухачевский избрал другой путь: любит слова, не вкладывая в них содержание».

Давайте мы попробуем вложить содержание в слова Тухачевского.

Прежде всего отметим момент, который всегда ускользает из-за своей как будто очевидности. Задача армии в войне – не движение, не наступление, не занятие городов и рубежей, а уничтожение противника. Это главное, и это мало кто понимает! Даже сегодня, во время боевых действий в Дагестане и Чечне. Когда армия противника уничтожена (пленена, сдалась), то занять можно что угодно. Но до этого момента какие бы города и области войска ни занимали, победы нет и она не гарантирована. Эту аксиому можно увидеть из истории любых войн, в том числе и из истории советско-польской войны.

Тухачевский, что хорошо видно из его работы, этого абсолютно не понимал. Для него занятие какой-то местности – это уже победа. Он и операцию свою считает «блестящей», потому что до Вислы дошел. В его брошюре нет такого понятия – «уничтожить противника». Он его не употребляет, не ставит в задачу войскам. Только движение войск, а если в ходе движения был бой, то – доклад в Москву, что он «уничтожил, разгромил, распылил» очередные дивизии противника. Так ему, глядя на карту, это представлялось.

Давайте возьмем образец командования Тухачевского еще в ходе его успешного наступления, до контрудара поляков. Он пишет: «И вот теперь противник сам давал нам возможность осуществить эту задачу. 5-я польская армия, слабейшая по числу единиц и слабейшая духом, перешла в наступление против наших 15-й и 3-й армий, когда над ее оголенным левым флангом нависли самые свежие, самые боеспособные наши части 4-й армии. Радость этого события для фронтового командования была чрезвычайно велика, и оно отдало приказ 15-й и 3-й армиям на всем фронте встретить наступление противника решительным контрударом и отбросить его за реку Вкра; 4-й армии, оставив заслон в торнском направлении, всеми своими силами атаковать перешедшего в наступление противника во фланг и тыл в новогеоргиевском направлении из района Рационж, Дробин.

Казалось, гибель 5-й армии противника была неминуемой, уничтожение ее повлекло бы самые решительные последствия в дальнейшем ходе всех наших операций. Однако полякам повезло. Наша 4-я армия, где новый командарм потерял связь со штабом фронта, не отдавала себе ясного отчета в складывавшейся обстановке. Не получая приказов фронта, она выставила в районе Рационж, Дробин какой-то бесформенный полузаслон и разбросала свои главные силы на участке Влоцлавск, Плоцк. 5-я армия противника оказалась спасенной и совершенно безнаказанно, имея на фланге и в тылу у себя нашу мощную армию из четырех стрелковых и двух кавдивизий, продолжала наступление против наших 3-й и 15-й армий. Такое положение, чудовищное по своей несообразности, помогло полякам не только остановить наступление 3-й и 15-й армий, но и начать шаг за шагом оттеснять их части в восточном направлении».

Заметим, что 3 польские пехотные дивизии и 1 пехотная бригада (5-я польская армия) погнали на восток 8 наших дивизий (3-я и 15-я армии). Но дело не в этом. И через 3 года после этого Тухачевский в своих лекциях не ставит своим войскам задачу уничтожить втрое слабейшего противника, а лишь «отбросить» и «атаковать» Как видим, в его сознании эти действия автоматически сочетаются с понятием «уничтожение». Это важно подчеркнуть, чтобы понять, как именно осуществлял свой поход на Вислу этот стратег, какое военное изобретение он внедрял.

 

Противник окружений

В исходном состоянии и на 14 мая 1920 г. (первое наступление Тухачевского), и на 4 июля (второе наступление) Западный фронт под его командованием фактически стоял перед готовым «котлом» поляков, т. е. поляки уже были полуокружены. Занятая ими территория углом выдвигалась на север между Западным фронтом и границей Литвы – союзницы РСФСР (Литва начала боевые действия против Польши сразу же после начала наступления Тухачевского). Думаю, хотя он об этом и не пишет, что именно в этом причина того, что Пилсудский приказал войскам своего Северного фронта с началом наступления Тухачевского выходить из этого «котла» даже без давления противника. Если бы Тухачевский окружил в этом «котле» поляков, то там бы оказались окруженными и уничтоженными 1-я и 4-я польские армии – те самые, которые через полтора месяца разгромили Западный фронт под Варшавой.

В своей брошюре Тухачевский разбирает только два возможных направления нанесения главного удара: 1) в направлении на Минск; 2) из угла своего фронта и границы Литвы вглубь «котла». Ни одно из этих направлений к окружению Северного фронта поляков не приводило, и Тухачевский выбирает и в мае, и в июле направление главного удара из угла «котла». Делает это на том основании, что там, якобы, хорошие дороги. При таком направлении главного удара польские армии просто выталкиваются из «котла», а путь до Варшавы становится наиболее длинным из всех возможных.

Он упорно как будто не видит, не рассматривает направление главного удара, очевидно ведущего к окружению и уничтожению противника: от Бобруйска вдоль шоссе по северной стороне Полесья на Барановичи и оттуда на Гродно; и из Мозыря вдоль железной дороги на Пинск, Брест и оттуда на Гродно. Когда я это увидел на карте, то засомневался – а не сильно ли я «умный»? Может быть здесь, вдоль северного края Припятских болот (Полесья), местность непроходима для войск? Посмотрел карту войны 1812 г. Нет, местность проходима; именно по этому пути летом отступал корпус Багратиона, а зимой безо всякой железной дороги с Мозыря на Пинск наступало на французов украинское ополчение Запольского. А в июне 1941 г. здесь прошла 2-я танковая группа Гудериана.

Но окончательно исчезли сомнения, когда Пилсудский процитировал воспоминания Сергеева, командующего 4-й советской армии Западного фронта Тухачевского: «Направление удара определилось не сразу. В центре сначала склонились к нанесению удара вдоль северной части Полесья от Мозыря на Брест-Литовск».

Командование Первой Конной армии в Полевом штабе РККА.

(«В центре» – это Главнокомандующий Красной армией С. С. Каменев

Внизу слева направо: главнокомандующий РККА С. С. Каменев, член Военного совета РККА С. И. Гусев, командующий Юго-Западным фронтом А. И. Егоров, член военного совета Первой Конной армии К. Е. Ворошилов.

Стоят: начальник Полевого штаба РККА П. П. Лебедев, начальник штаба Юго-Западного фронта Н. Н. Петин, командующий Первой Коной Армией С. М. Буденый, начальник оперативного управления Полевого штаба РККА Б. М. Шапошников (полковник царской армии, генштабист), П. П. Лебедев – начальник Полевого штаба КА (генерал-майор, генштабист) и Б. М. Шапошников – начальник оперативного управления Полевого штаба (полковник, генштабист)).

Но какое значение имеет мнение каких-то там главнокомандующих для поручика, но великого стратега и любимца Троцкого? Тухачевский пишет, что Главком только выбрал район сосредоточения Витебск – Толочин – Орша, а дальше «развязывал фронтовому командованию руки в смысле выбора того или другого операционного направления». Надо понять, что приказы Главнокомандующего Красной Армией были недействительны без утверждения РВСР, а председателем реввоенсовета республики был Л. Д. Троцкий. Ему, как видим, выбор операционного направления Главнокомандующим не приглянулся, и он дал выбирать направление главного удара лично Тухачевскому.

И то, что Тухачевский в своих лекциях среди рассмотренных вариантов наступления Западного фронта совершенно не упомянул план наступления, предложенный Главнокомандующим, свидетельствует только об одном – он не хотел, чтобы его решение сравнивалось с планом Полевого штаба Красной Армии. Хотел, чтобы его изобретение блистало в отсутствие конкурентов. Давайте поговорим о нем.

 

Изобретатель Тухачевский

Что тут нужно понять. Было в истории три великих полководца: Наполеон, Фридрих II и Тухачевский. Наполеон изобрел атаку в колоннах, Фридрих II изобрел косую атаку, пришло время и Тухачевскому удивить военный и научный мир. И он изобрел «таранный удар пехотными массами».

Тухачевский поясняет слушателям военной академии, что это такое:

«Польские войска кордонно растягивались по всей занимаемой ими линии более или менее равномерно. Каждая дивизия их старалась выделить резерв, и армии, в свою очередь, делали то же самое. Таким образом, равномерно расположенные войска по фронту более или менее равномерно эшелонировались и в глубину. Эта кажущаяся устойчивость польского расположения несла в самом существе своем и опасное положение, а именно то, что никакими усилиями польское командование не могло бы сосредоточить на любом направлении главные массы войск. Наше наступление непременно сталкивалось бы лишь с незначительной частью польской армии и после этого последовательно встречало бы контратаки резервов.

Тухачевский читает лекцию в Военной академии им. Фрунзе, 1928 г.

Эти ошибки польского расположения были нами учтены, и при организации наступления расчеты строились на том, чтобы сильным ударом превосходящих наших войск сразу же уничтожилась бы передовая польская линия. Для того, чтобы получить наибольший успех в наикратчайшее время, начальникам дивизий было предложено вводить свои войска в дело сразу, не оставляя никаких резервов. Наши войсковые массы давили и в полном смысле слова упраздняли в районе удара части передовой польской линии. После этого последовательные контрудары резервов уже становились не страшны, и резервы последовательно подвергались участи своей передовой линии».

Давайте осознаем эту новинку. В прорыве фронта нет ничего нового, без этого не обойтись. Но дальше, вместо банальных окружений Тухачевский предлагал двигать войска массой. Противник же должен был бросать под эту таранную массу свои слабые резервы, а масса бы их давила. И так бы давила, давила, давила, пока не наступила бы победа. При этом, как видите, не имело смысла особенно выбирать операционное направление и краткий путь к цели. Чем более длинным путем будет двигаться таранная масса, тем больше противник бросит под нее слабых резервов и тем большие потери понесет. Какая тонкая мысль! Какой гениальный замысел!

Но и на солнце бывают пятна, и в этом изобретении Тухачевского было одно маленькое, но непременное условие – нужно было где-то отыскать такого противника, который бы согласился бросать слабые резервы под таранную массу им. Тухачевского. Сам польских кровей, Тухачевский решил, что таким противником как раз и являются поляки.

В принципе, такой таранный удар можно было нанести вдоль северного края Припятских болот, как и предлагал Главком. Но тогда, надо думать, было бы непонятно, чей гениальный замысел привел к победе, – Главкома или Тухачевского, – да и в случае окружения поляков было бы непонятно за счет чего их победили – за счет окружения или за счет таранной пехотной массы? И 14 мая 1920 г. Тухачевский наносит свой таранный удар в самом северном углу своего фронта – как можно дальше от места, указанного Главкомом.

«15-я армия (командарм Корк, наштарм Кук), – пишет Тухачевский, – как таран, обрушилась на слабые части Литовско-Белорусской дивизии, занимавшей примерно течение реки Улла. (Как дивизия могла занимать течение реки, да еще и примерно? – Ю.М.) Части этой дивизии были разгромлены и рассеяны в первый же день» и т. д. и т. п. Все было хорошо. Есть основания даже поучить читателя, и Тухачевский не упускает эту возможность: «Поэтому, если основная таранная группировка стоит на правильном направлении, правильно обеспечена на фланге и на второстепенных направлениях, то всякий переход противника в наступление является для этих масс не неприятностью, а желанной заветной мечтой. У наступающего победителя всякое активное проявление со стороны противника может вызвать только радость, ибо оно дает ему наконец возможность настигнуть главные поколебленные силы врага и нанести окончательный сокрушительный удар».

Надо сказать, что в это время 1-я Конная Буденного только шла к Юго-Западному фронту и у Пилсудского имелась возможность помочь земляку в осуществлении «заветной мечты» и доставить ему желанную «радость». Он снял со своего Южного фронта две дивизии и перебросил их на Северный фронт, и 2 июня, как сетует Тухачевский, «решительный удар поляков на поставском направлении решил участь операции. Части 15-й армии были здесь прорваны, и вся армия была вынуждена к поспешному отступлению». Красной Армии эксперимент Тухачевского обошелся дорого. Когда поляки, не сумев окружить таран пехотных масс, перестали за ним гнаться и таран подсчитал, во что ему обошлось эдакое наступление, то оказалось, по данным Сергеева, что в 18-й стрелковой дивизии 4-й армии из 5 тыс. штыков осталось 2 тыс., а в 53-й дивизии таранной армии Корка и Кука из 3157 штыков осталось 1500.

Однако для любимца Троцкого никаких оргвыводов не последовало может быть потому, что он быстро пополнил войска Западного фронта «добровольцами» (о чем позже). И уже 4 июля он снова начинает операцию в том же месте и практически так же, все с той же 15-й армией в качестве центра тарана пехотных масс. Буденный уже вовсю орудовал в тылу Пилсудского, помочь Северному фронту маршал ничем не мог, и поэтому после кратковременного боя при прорыве обороны таран пехотных масс легко двинулся вперед. Поскольку поляки опять не поняли Тухачевского и вместо того, чтобы бросать ему под таран слабые резервы, они просто начали отступать на заранее подготовленную новую линию обороны (на старые немецкие позиции, шедшие по линии Пинск – Барановичи – восточнее Вильнюса), то у тарана возникла проблема: если он и дальше будет двигаться в том же направлении, то упрется в литовскую границу. Поэтому Тухачевский развернул его на юг для «прижатия остальных ее (польской армии, – Ю.М.) сил к Пинским болотам»

Поляки опять ничего не поняли и вместо того, чтобы сбежаться к Пинским болотам и ждать, когда их там прижмет таран пехотных масс, они ушли из этой местности и заняли старые немецкие позиции.

Надо сказать, что тараном служила 15-я армия с примыкающими к ее флангам 3-й (левый) и 4-й (правый фланг) армиями. Но собственно таран – это 15-я армия, для чего ее особо укомплектовали и вооружили. Кроме этого, ей назначили узкую полосу наступления, в связи с чем она шла в два эшелона, т. е. очень медленно. Кроме того, Тухачевский ввел для тарана и тактическую новинку: по ходу марша дивизии первого эшелона менялись с дивизиями второго эшелона, от чего 15-я армия передвигалась еще медленнее и, разумеется, не способна была догнать отступающие польские войска. Мало этого, остальные армии Западного фронта, более слабые, но нетаранные, передвигались значительно быстрее 15-й и как бы тащили этот таран за собой. Т. е. для остальных войск Западного фронта этот таран пехотных масс был чем-то вроде чемодана без ручки.

Когда выяснилось, что у Пинских болот поляки не ждут Тухачевского, он снова развернул таран на запад. Дойдя до старых немецких позиций, занятых поляками, таран забуксовал и три дня доказывал свою бесполезность. Но Бог не без милости, и Тухачевский не без счастья. Матка боска поляков подвела.

Теперь я хочу прерваться, чтобы обратить внимание на то, что имеется в виду под абстрактностью Тухачевского как полководца. Ведь и в майской, и в июньской операциях, планируя разгром противника, он имел в виду не войска данных конкретных поляков, которых только и надо было громить, а какого-то абстрактного, существующего только в его мыслях врага, который будет бросать ему под таран слабые резервы и ожидать Тухачевского у Пинских болот. Поскольку никакого другого реального противника разгромить тараном пехотных масс просто невозможно.

 

На Вислу!

Но вернемся к развитию событий. Командующий Северным фронтом поляков генерал Шептыцкий совершил ошибку, считая Тухачевского умным человеком, так как, судя по всему, все время боялся, что Тухачевский прорвет ему правый фланг (у Полесья) и окружит Северный фронт. Поскольку ничем другим нельзя объяснить то, что он на правом фланге держал основные свои силы, а на левом оставил только слабые заслоны. Надо думать, что ему и в голову не пришло, что Тухачевский и не собирается никого окружать, а ждет, когда же это Шептыцкий начнет бросать ему под таран свои слабые резервы. И наша 4-я армия, более подвижная, чем упершийся в оборону поляков таран, нашла на левом фланге поляков слабину и прорвалась: взяла Вильнюс и нависла над тылами поляков, обороняющих старые немецкие позиции. Для поляков это была катастрофа – они побежали. Западный фронт двинулся за ними в Польшу. Конечно, надо было бы уничтожать польские армии в преследовании, но разве с тараном на привязи разгонишься? Тем не менее, польские армии чуть не панически бежали по направлению к Варшаве и наши следовали за ними с приличной скоростью – почти 20 км в сутки.

В Варшаве уже от наступления Буденного началась паника, как видите, почетное имя «легендарная» 1-й Конной дал Пилсудский. А тут еще побежал и Северный фронт. Поляки не верили, что смогут устоять, не верили в свою армию, да и армия перестала верить в себя. Это – сделанные с горечью признания Пилсудского. Если бы в ту пору Тухачевский заболел тифом, оказался под арестом или заснул летаргическим сном, то Западный фронт был бы обречен на победу. Двигаясь, как пишет Пилсудский, в естественном направлении, т. е. за отступающими поляками, он единым кулаком ударил бы по Варшаве (1-я и 4-я польские армии, составлявшие Северный фронт, бежали в Варшаву, чтобы укрыться за Вислой) и на плечах отступающего противника взял бы, по меньшей мере, Прагу (пригород Варшавы на восточном берегу Вислы). Поляки и так уже посылали делегации с просьбами о перемирии, а тут бы подписали мир на любых условиях.

Но Тухачевский был здоров, свободен, деятелен и ему, стратегу, брать города так просто, как какой-то Чапаев, не пристало. И он свой фронт, который до этого шел со сжатыми в кулак армиями, хотя этого и не требовалось, перед Варшавой делит на 5 отрядов с самостоятельными задачами и пускает эти отряды в расходящихся направлениях. Мозырскую группу (57-я дивизия, сводные отряды и прибывшая с Юго-Западного фронта 56-я дивизия) он посылает брать бывшую русскую крепость Ивангород (Демблин) примерно в 80 км к югу от Варшавы, 16-ю армию направляет на Варшаву, 3-ю армию – на бывшую русскую крепость Новогеоргиевск (Модлин) примерно в 30 км севернее Варшавы, а 15-ю и 4-ю армии – далеко на северо-запад. Три последние армии должны были найти в нижнем течении Вислы переправы, перебраться на западный берег и там, свернув на восток, начать штурмовать Варшаву с запада. Заметим, что Варшава тоже была русской крепостью и в связи с этим наиболее хорошо защищена именно с запада.

Даже враг такого не придумал бы уже по двум обстоятельствам. Сидя в Минске, Тухачевский имел связь с войсками от случая к случаю. Как мы выше видели, накануне его приказ просто не дошел до 4-й армии, и та не ударила в тыл 5-й польской армии, атакующей наши 3-ю и 15-ю армии. И при такой связи распускать войска в разные стороны, лишая их локтевого взаимодействия, возможности помочь друг другу, возможности предупреждать друг друга? Как утверждает сам Тухачевский, он узнал о наступлении поляков, начавшемся 16 августа, только 18-го, когда его 16-я армия уже была разбита. (При этом, как сообщают участники этих событий, Тухачевский вообще бросил командовать фронтом, забился в личный вагон и сутки оттуда не выходил и ни с кем не общался).

Второе. Висла до Варшавы течет почти прямо на север, а от Варшавы практически на запад. Усылая основную массу войск форсировать Вислу на север от Варшавы, Тухачевский оголял тылы этих войск для удара по ним польских армий, оставшихся на восточном берегу Вислы в районе Варшавы. Т. е. неуничтоженной он оставлял в своем тылу крупнейшую группировку вражеских войск (как оказалось – 3/4 всех войск). Пилсудскому даже не потребовалось прорывать фронт (хотя он это и хотел сделать), чтобы выйти в тылы Западного фронта. Тухачевский сам ему эти тылы подставил.

Но прежде чем рассказать о развязке, давайте взглянем на дело в принципе. Тухачевский, имея в своем распоряжении огромную массу войск, прошел до Вислы, не предприняв и попытки уничтожить противостоящие ему польские армии. Он их загнал к Варшаве, повторив поход Наполеона к Москве в 1812 г., правда, с некоторыми особенностями. Барклай де Толли и Кутузов специально уводили русскую армию от боя с Наполеоном, увлекая его вглубь России, а Тухачевский поляков к Варшаве вытеснил. Но есть нюанс – Тухачевский все же Наполеоном не был.

 

«Блестящий» конец

Поэтому приехавшему 2 августа в Варшаву на роль Кутузова маршалу Пилсудскому, как оказалось, было еще тяжелее, чем Кутузову. Кутузов мог предсказать поступки даже хитрого, но умного Наполеона. Предсказать поступки «стратега» Тухачевского никто не мог, в чем Пилсудский и признается, и почему свои сражения с Тухачевским называет «комедией ошибок». И это спасло часть войск Западного фронта: если бы Пилсудский знал, какое идиотское решение принял 8 августа Тухачевский, то никто бы из состава Западного фронта не спасся.

Пилсудский в Варшаве попал в тяжелейшее положение – там была полная паника. Из наличных у него 20 дивизий 10,5 сидело в Варшаве, и их нельзя было тронуть. Если начать выводить хоть одну, то население решит, что армия бросает Варшаву, как уже бросила Брест, Вильнюс, Белосток и т. д. Побежало бы в Познань население Варшавы, а вслед за ним и оставшиеся дивизии. Нужна была хоть маленькая победа под Варшавой, чтобы под ее прикрытием начинать задействовать дивизии, забившиеся в Варшаву.

И Пилсудский тоже 8 августа принимает решение и отводит к югу от Варшавы 4 дивизии 4-й армии, не успевших проскочить в столицу. Добавляет к ним еще одну дивизию, дает несколько дней на приведение этих войск в порядок и принимает личное командование этой группировкой. Полагая, что Тухачевский как умный человек ведет весь фронт к Варшаве, он собрался ударить во фланг его фронта, как он считал, по Мозырской группе, добиться успеха и под флагом этого успеха начать вводить в бой дивизии из Варшавы. 16 августа ударная группа поляков наносит удар в северном направлении, но вместо Мозырской группы попадает в открытые фланг и тыл дивизий 16-й армии. В два дня распыляет три дивизии этой армии, остальные бегут на восток. («Большая часть этих остатков была выловлена местным населением, устроившим настоящую охоту за ними», – пишет Пилсудский). Далее на севере находилась 3-я армия, из-за неорганизованности самих поляков ей удалось быстро отойти и спастись. Но она освободила фронт для удара глубоко в тылы 15-й и 4-й армий, и поляки ударили по ним, быстро выйдя на границу с Восточной Пруссией и полностью отрезав эти армии от России. Из Варшавы хлынули массы польских войск на восток, преследуя и добивая бегущие на восток части Красной Армии. 15-я и 4-я армии сделали попытки пробиться на восток, но не сумели. Часть дивизий 15-й были разбиты, а две вместе с 4-й армией перешли границу с восточной Пруссией и сдались немцам. Практически через три дня после польского удара Западный фронт перестал существовать.

(Перешло границу Польши в составе Западного фронта по данным на 2 августа 794 645 человек, сколько вернулось обратно, мне неизвестно).

Потеря такого количества войск, да еще и в виду начала наступления Врангеля, поставили правительство большевиков в безвыходное положение – они срочно заключили мир, по которому отдали Польше огромные территории Польши и Белоруссии.

Теперь по поводу того, что поляки так легко разгромили огромное количество войск Красной Армии, которые, по словам Пилсудского, просто разбегались. Тут, конечно, есть и пропагандистское преувеличение, но, судя по тому, что пишет Тухачевский о комплектовании своего фронта, Пилсудскому можно и поверить.

Ведь к маю на Западный фронт прибыли хотя и малочисленные, но обстрелянные дивизии Красной Армии с освободившегося деникинского и других фронтов гражданской войны. Но в бездарной майской операции Тухачевского они понесли большие людские потери. Майская операция закончилась 8 июня, а июльская началась 4 июля. У Тухачевского было меньше месяца для комплектации фронта личным составом, и он укомплектовал его местным населением, а в работе с мирными жителями он был большой искусник. (При подавлении тамбовского восстания даже отравляющие газы предполагал применять против непокорных деревень).

Комплектовал он фронт так. «По сведениям, имевшимся у нас, Западный фронт (местность, где находился фронт, – Ю.М.) был переполнен дезертирами из числа призывных годов. Мы рассчитывали, что при правильно поставленной кампании можно будет извлечь из деревень до 40 000 дезертиров». Этим стратегическим умельцем «была поставлена в самых широких размерах суровая карательная власть». Что именно это означает, Тухачевский не пишет, но не исключен и расстрел семьи дезертира, поскольку «начались явки дезертиров добровольно… В течение июня месяца было изъято около 100 000 дезертиров, что в два с половиной раза превысило наши надежды», – радуется полководец. Таким же манером и из освобождаемых областей Белоруссии «извлекли» еще 30 000 человек. Даже если не обсуждать моральное состояние этих бойцов революции, несших знамя марксистского пожара в Европу, что они могли представлять собой как солдаты, не имея и месяца для обучения? А ведь абстрактный полководец считал их реальной боевой силой.

И вот Тухачевский, этот абстрактный болтун с задатками, бесценными для жандарма, становится теоретиком и светочем военной мысли СССР предвоенной поры. Действительно, полководец С. М. Буденный учится в военной академии, а бездарная посредственность Тухачевский в ней лекции читает. Учит, как надо проводить «блестящие» операции. Да, готовить поражения 1941 г. наша военная наука начала сразу после победы в гражданской войне.

 

Вопрос

На фоне воспоминаний полководцев Второй Мировой войны, которые по сути (скажем откровенно) являются смесью брехни и хвастовства, совершенно отдельно стоят дневники начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии, генерала артиллерии Ф. Гальдера. Он их писал для себя, очень откровенно и никогда бы полностью не опубликовал. Но случилось благое дело для историков – его дневники расшифровали (Гальдер писал их стенографической скорописью) и перевели для Нюрнбергского трибунала. То есть, хотя это и субъективная правда (так ее видел Гальдер), но это, безусловно, правда.

Давайте войдем в обстановку немецкого Генштаба накануне и в первые дни после нападения Германии на СССР.

21 июня 1941 г. записи в дневнике начинаются словами: «Условный сигнал „Дортмунд“ (приказ о начале наступления), означающий проведение операции, передан». В середине дня тревожная сводка: «Сведения о противнике: На отдельных участках замечена повышенная внимательность русских. (Перед фронтом 8-го армейского корпуса противник занимает позиции)». 8-й армейский корпус входил в 9-ю армию немцев, она изготовилась к наступлению против войск Прибалтийского особого военного округа. А там наши войска действительно приводились в боевую готовность, в отличие от Западного особого военного округа предателя Павлова, подставившего свои армии под удар немцев. В конце дня Гальдер снова подсчитывает соотношение сил: 141 дивизия у немцев и 213 дивизий у нас.

22 июня 1941 г. Советский Союз атакован по всем границам! Гальдер и Паулюс обсуждают вопрос, пойдет ли Англия на мир в связи с началом войны против СССР. Сводки с границы обнадеживающие – захвачено много мостов и переправ.

23 июня 1941 г. Тут следует сказать, что по плану «Барбаросса» немцы должны были разгромить наши войска у самых границ. И вот первое, неприятное для Гальдера сообщение.

Утренние донесения за 23.6 и полученные в течение ночи итоговые оперативные сводки за 22.6 дают основание сделать вывод о том, что следует ожидать попытки общего отхода противника. Командование группы армий «Север» считает даже, что такое решение было принято противником еще за четыре дня до нашего наступления.

В пользу вывода о том, что значительная часть сил противника находится гораздо глубже в тылу, чем мы считали, и теперь частично отводится еще дальше, говорят следующие факты: наши войска за первый день наступления продвинулись с боями на глубину до 20 км, далее – отсутствие большого количества пленных, крайне незначительное количество артиллерии, действовавшей на стороне противника, и обнаруженное движение моторизованных корпусов противника от фронта в тыл в направлении Минска. Перед фронтом группы армий «Юг» противник также отводит свои войска от венгерской границы в восточном направлении, чтобы вывести их из мешка. Установленные факты переброски войск противника к фронту на отдельных участках не противоречат этому выводу, так как эти участки таковы, что быстрое продвижение здесь германских войск может поставить под угрозу возможность отхода войск противника (например, перед фронтом танковой группы Гота, перед северным флангом танковой группы Клейста и перед фронтом 4-го армейского корпуса 17-й армии).

И в середине записей Гальдера за этот тревожный день вдруг появляется такая запись: На фронте группы армий «Центр» все идет согласно плану. Дальше всех продвинулась танковая группа Гота, в то время как танковая группа Гудериана все еще задерживается. В связи с этим может возникнуть спор с командованием группы армий «Центр» о том, должен ли Гот продолжать наступление на Минск или повернуть на север в направлении Полоцка. Фон Бок [3]Командующий группой армий «Центр»
с самого начала был против совместного наступления обеих танковых групп па Смоленск и хотел нацелить группу Гота севернее. В этом случае танковые группы Гота и Гудериана оказались бы разделенными почти непроходимой полосой озер и болот, что могло бы дать противнику возможность по отдельности разбить их обе. Эту опасность следует учитывать, тем более что именно русские впервые выдвинули идею массирования подвижных соединений (Буденный) (выделено мной, – Ю.М.), а на основании отдельных донесений о перебросках русских войск в тыл можно предполагать, что противник пытается сосредоточить свои подвижные соединения в глубине обороны.

А вот эта запись интересна. Во всех мемуарах немцы заявляют свое авторство на «блицкриг», в крайнем случае отдают авторство конкретному генералу – Хейнцу Гудериану, и вдруг – Буденный?! Маршал, которого чуть ли не каждый историк считает необразованным солдафоном, туповатым «Ванькой», и вдруг автор главной идеи войн XX века?!

И заметьте, что ведь это записано в дневнике, не предполагавшемся для печати. Следовательно, между собою немецкие генералы авторство массирования подвижных соединений отдавали отнюдь не Гудериану, они считали, что Гудериан позаимствовал свои идеи у С. М. Буденного. Но какие? Это вопрос? Да, вопрос, и я попробую пояснить, в чем тут дело и почему Гальдер боялся, что русские могут разбить танковые корпуса группы армий «Центр» по одному.

 

О творчестве генералов

Искусство полководца требует от него знания и умения в огромном количестве вопросов подготовки, вооружения, обучения, воспитания, обеспечения и т. д. и т. п. Любой из этих вопросов может оказаться решающим в предстоящем сражении. Но непосредственно на поле боя генерал может проявить себя как полководец практически одним-единственным способом – маневром своих войск, маневром их огня, их силы.

Маневр может иметь различную цель – послать войска в атаку, вывести их из-под огня, отвести на новые позиции и т. д. Цель любого маневра – нанести противнику потери большие, чем понес сам, и этим заставить его подчиниться своей воле (сдаться или отступить). Если сравнивать полководца с боксером, то такого рода передвижения войск в бою равносильны набору очков на ринге. Но, как и в боксе, полководец всегда стремится выполнить маневр так, чтобы он для противника был равносилен нокауту или нокдауну. Суть нокаутирующих маневров (при равных по качеству и силе противниках) в том, чтобы получить возможность бить противника по частям, причем, эти части противника должны быть существенно слабее тех своих войск, которые их бьют. В ходе маневрирования полководец стремится создать местный многократный перевес в силах и немедленно им воспользоваться.

Давайте проясним себе суть этого маневра на элементарном примере. Представим, что у противников абсолютно равные по качеству войска и у каждого армия состоит из трех стрелков. Вероятность попадания стрелков в цель 33 %, т. е. из трех выстрелов один будет удачным. Итак, три солдата сближаются с тремя солдатами противниками и обе стороны дают залп. По одному стрелку с каждой стороны падает. (Один выстрел из трех попадает в цель.). Оставшиеся снова дают залп, и снова с каждой стороны падает по стрелку. Оставшиеся стрелки стреляют и падают – противники перебили друг друга. То есть, когда равные по силам противники сходятся, то в конечном итоге кто-то победит (как Наполеон на Бородинском поле), но победа ему достанется такой ценой, что будет далеко не в радость, а порой такая победа равносильна поражению.

А теперь представим, что вы выводите все тех же трех ваших солдат на трех солдат противника, но так, чтобы они попадались вашим солдатам по одному. Три ваших солдата дают залп, противник тоже стреляет и падает мертвым. При этом среди ваших трех может оказаться никто не задетым, ведь вероятность попадания одного солдата с одного выстрела, как мы договорились, всего 1/3. Ваши солдаты подходят ко второму солдату противника, второй залп, и он тоже падет. Подходят к третьему – и с ним то же самое. Так среди ваших трех солдат может не оказаться ни одного пораженного.

Вот это и есть смысл того, зачем надо противника бить по частям. Результат этого примера будет еще более убедительным, если солдаты вооружены холодным оружием – как одному с саблей драться против трех?

К этой высшей цели маневрирования стараются прийти полководцы в ходе сражения. Чтобы достичь этой цели, Фридрих II проводил «косую атаку». Наполеон строил полки в казавшиеся всем дикими колонны.

Но должен сказать, что в военном деле ничего не бывает догмой, все зависит от конкретного противника, местности и многого другого. Суворов, к примеру, предлагал так:

«Линиею против регулярных, кареями против басурман, колонн нет. А может случитца и против турков, что пятисотному карею надлежать будет прорвать 5-ти или 7-ми тысячную толпу с помощию фланговых кареев; на тот случай бросится он в колонну; но в том до сего нужды не бывало. Есть безбожные, ветреные, сумасбродные французишки. Они воюют на немцев и иных колоннами. Естьли бы нам случилось против их, то надобно нам их бить колоннами ж».

И все же у полководцев всегда остается мечта о нокаутирующем сражении не только против толп «бусурман», но и о сражении, которое они проведут против очень сильного противника, и так, что противник будет разбит, а свои войска понесут минимальные потери. Повторю, против сильного противника такое сражение без разгрома его по частям провести нельзя. Все полководцы такие возможности искали и такие сражения проводили до начала XX века. Но здесь наступил кризис.

 

Кризис военного искусства

Первая Мировая война началась, казалось бы, как обычно. Полководцы начали энергично маневрировать войсками, стремясь завести их в слабые тылы противника, стремясь навалиться на его отдельные соединения мощными силами и уничтожить их. Однако не прошло и полугода, как армии всех стран зарылись в землю и какое-либо маневрирование войсками прекратилось. Почему?

Тут вот в чем дело. Для победы надо атаковать противника, атаковать хотя бы для того, чтобы занять местность, на которой он находится. В атаке свои войска должны какое-то время бежать, ехать или скакать через пространство, которое противник простреливает. Но скорострельность оружия настолько возросла, что за те несколько минут, которые атакующие находились в полный рост на открытой местности, обороняющиеся, как бы мало их ни было, успевали нанести атакующим такой урон, что цель атаки уже никак не оправдывала потери в ходе ее.

Артиллерия кардинально вопрос не решала уже хотя бы потому, что ее наращивали все противоборствующие стороны. Сутками десятки и сотни батарей перепахивали позиции противника, а когда они замолкали, то из глубоких окопов («лисьих нор») вылезали несколько уцелевших пулеметчиков и косили наступающие цепи. Пока шла борьба с этими пулеметчиками, обороняющийся подтягивал свежие силы и свежую артиллерию, и все начиналось сначала.

(Надо отдать должное царскому генералитету, что за всю войну он не устроил Вердена или Соммы – битв Западного фронта, где немцы и французы во взаимных атаках истребили миллионы солдат без какого-либо результата.)

Первая Мировая война. Атака.

Полностью потерял значение маневр. Как бы генерал ни водил войска, как бы ни подводил свои превосходящие силы к малочисленному противнику, но в конце концов надо было его атаковать, а тот, удобно установив пулеметы, выкашивал всех наступающих.

Инженеры победили генералов. Развитие военной техники поставило крест на военном искусстве. Маршал Пилсудский пишет об этом так (выделено мной):

«Я помню, как маршал Петен, указывая мне на окровавленные холмы под Верденом, говорил, что почти миллионы людей лежат на этих изрытых гранатами полях сражений! Миллион до того бесследно погибших людей, что ныне кости обоих противников лежат перемешанными между собою и их не отличат ближайшие родственники! Настолько огромны катакомбы во имя возрождения движения , которое пало побежденным в мрачных окопах!

Хорошо помню те времена. Находясь в глухих пущах волынского Полесья, я тоже работал над окопами. Вековые сосны падали под топором для того, чтобы проложить дороги там, где до того времени ходили только лоси. Тянулись телеграфные и телефонные провода в местностях, куда некогда заглядывали только волки и тетерева. В покрытых проволокой полях перед окопами воистину можно было заблудиться даже при ясном солнышке. Я строил убежища – и подземные, из громадных древесных бревен, и надземные, из таких же бетонных чурбанов, – чтобы в глухих пущах могли поселиться люди. Строились узкоколейки там, где до того времени плохонькая лошаденка, лениво передвигавшаяся по болотистым дорогам, удовлетворяла людские надобности. По железным дорогам и узкоколейкам катились к нам не только продовольственные припасы для выросшего среди пущи нового военного города, не только массы строительного материала, который ежедневно расходовался с криком «Еще! И еще!», но катились также и эшелоны живого военного материала – людей. Куда? Из одного окопа в другой, из одного военного города в другой – такое же случайно образовавшееся скопище солдат.

Был я в окопах; помню свой тщетный смех, когда в один прекрасный день на Стоходе только одна моя рота, производившая набег, была поддержана в своем движении двадцатью с лишним батареями разных калибров, разного вида орудий, развивавших пекло огня.

Битва под Верденом, 1916 г., 700 000 убитых

Я думал поэтому в те времена, что война не только вырождается, но она вообще должна исчезнуть навсегда. Когда погиб главный элемент победы – движение, военная работа сделалась каким-то бессмысленным, диким методом убийства людей. Я не мог себе представить, чтобы человечество в состоянии было предпринять еще раз подобную попытку, чтобы оно еще раз захотело ломать и коверкать жизнь целых стран для питания окопов, а стратегия и военное искусство, закрывши от стыда глаза, выводили бы только цифру убитых, цифру уничтоженных существ для определения победы на основе этого кошмарного подсчета. Радовался я тогда в окопах. Значит, война исчезнет! Наконец-то покончит сам с собой этот кошмар, тяготевший над столькими людскими поколениями! Он выродится настолько, что искусство, не украшая природы войны, одним только своим видом отвратительного машинного истребления людей оттолкнет от себя даже самых горячих своих приверженцев. Война исчезнет вместе со всеми ее последствиями! Это – так думал я – принесет облегчение и моей родине – жертве войны! Но вместе с тем и жаль было мне этого небесного искусства, которым человечество на протяжении тысячелетий отмечало свое движение вперед. Военное искусство, породившее стольких великих людей, в которых непонятная сила вложила такую чародейскую мощь, что своим творчеством – победой – они порождали новые исторические творения, способные жить целые века. Найдет ли человечество другие методы ускорения своего исторического творчества? Вот вопросы, которыми я как командир бригады, заброшенной в окопы, задавался, строя свои выводы о будущем».

Этот текст Пилсудского довольно напыщен, тем не менее он недвусмысленно показывает состояние генералов Первой Мировой. Война перестала в них нуждаться, им невозможно было реализовать свой творческий потенциал, они стали не нужны своим странам. Теперь побеждала не та страна, у которой самые лучшие генералы, а та, у которой большие людские ресурсы – большая способность перемолоть их в бессмысленных атаках и контратаках.

 

Суть проблемы

В подготовке профессионалов есть дефект – они о своем деле знают и к своему делу бывают приспособлены гораздо хуже, чем любитель или даже случайный человек. Опыт работы в «Дуэли» это часто подтверждает. К примеру, наиболее толковую статью о физическом смысле теории относительности Эйнштейна после многих дискуссий написал не доктор физических, а доктор технических наук, для которого эта теория является не более чем увлечением. Но он сделал то, чего до него не удосужился сделать ни один «профессиональный» физик – он отыскал и разобрался с исходными данными опытов Майкельсона по замеру скорости света.

Вспомним, как «профессионалы»-генетики шельмовали Лысенко, но ведь именно Лысенко в области изучения наследственности сделал больше, чем все эти генетики вместе взятые.

В военном деле случилось то же самое. Решение возникшей перед генералами проблемы нашли не генералы (а один из авторов не был и военным).

Сформулируем проблему: война потеряла движение и превратилась в позиционную потому, что атакующий в последнем рывке терял больше, чем достигал в результате этой атаки. Решение этой проблемы было найдено, но сначала поговорим об одной очевидной вещи.

Если ты много теряешь при последнем решающем рывке, то уничтожай противника издалека. Это ведь, казалось бы, должно быть всем ясно.

Как это было решено в РККА, будет показано далее, а сейчас обращу внимание, что речь идет именно об уничтожении противника издалека, а не о стрельбе на большие расстояния. Поясню, чего не понимали в этом вопросе генералы РККА.

Чтобы уничтожить противника издалека, мало далеко стрелять, нужно сначала отыскать противника, найти, где он. А для этого в первую очередь нужно не пушки и пулеметы совершенствовать, а оснащать войска средствами разведки и связи разведчика со стреляющим. Нужно насыщать войска оптикой: прицелами, биноклями, стереотрубами, дальномерами. Нужны приборы: звукоулавливающие, радиопеленгующие, нужны радары. Нужны очень точные топографические карты. Нужны авиаразведка и связь, связь, связь.

Но вернемся к теме. Как ни уничтожай противника издалека, а последний бросок все равно нужно делать – все равно придется поднять людей в атаку на виду у уцелевших пулеметчиков противника. Проблема как была, так и остается.

Но у этой проблемы очевидно и решение: нужно найти способ, при использовании которого противник не мог бы стрелять по твоим атакующим войскам. Любой способ!

«Профессионалы», генералы Первой Мировой его найти не смогли. Первым его нашел политик – Уинстон Черчилль. Правда, в юности он все же закончил кавалерийское училище, а в годы Первой Мировой он даже посидел в окопах Франции, командуя батальоном Королевских шотландских стрелков. Так что в армии он человек не совсем посторонний, но и не генерал. А генералы ту технику, которую нашел Черчилль для решения проблемы, категорически отвергали, не желая и разговаривать с ее конструкторами. Генералы рассуждали, как профессионалы.

– Известен автомобиль и гусеничный трактор. Автомобиль может ездить быстро и медленно, а трактор – только медленно. Известен автомобиль, укрытый броней и с пулеметами – бронеавтомобиль. Ну, зачем нужен еще и медленно движущийся гусеничный трактор с броней и пулеметами – танк?

Английский танк.

И изобретатель танка ходил из одной генеральской приемной в другую, пока не попал к Черчиллю. Тот сразу понял, зачем войскам нужен танк. Попробуем понять и мы, что для войны означала эта, по словам английских генералов, «безумная затея Уинстона».

Полковник Черчилль и его заместитель майор Синклер, 1916 г.

Когда своя артиллерия прекратит артподготовку по позициям противника и его пулеметчики подготовятся встретить огнем атакующую пехоту, им навстречу выползут танки, которые передавят пулеметы и не дадут оставшимся стрелкам противника поднять голову до тех пор, пока своя пехота не ворвется на атакуемые позиции. Поле боя изрыто траншеями и воронками, никакой автомобиль по нему не проедет, а танк проедет!

Черчилль решил эту задачу войны, но… Но только в тактическом плане. То есть, с помощью танков роты, батальоны и полки добивались тактических успехов – продвижения вперед на 5—10 км, но там, где их уже не прикрывал огонь своей артиллерии, стояла артиллерия противника и она мигом кончала и с танками, и с дальнейшим продвижением пехоты. Как применить танк для решения оперативных задач генералы Первой Мировой войны так и не смогли придумать.

Что касается английских и французских генералов (наши тоже оказались не лучше), то замечу, что французы не смогли решить эту оперативную задачу до поражения Франции в войне с немцами в 1940 г., а до английских генералов решение этой оперативной задачи стало доходить только в 1942 г. С опытом Первой мировой войны и Гражданской войны в России разобрались только немцы.

В мае 1940 г. они напали на Францию, имея во всей Германии всего 3387 танков и самоходно-артиллерийских установок. Через две недели французы и англичане фактически прекратили сопротивление. К Новому году немцы, наконец, подсчитали, сколько же трофеев они взяли у сдавшихся французов и удравших на Острова англичан, и начальник Генштаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдер записал в своем дневнике 23 декабря 1940 г.: «Трофейные танки: 4930 шт.…» И это были очень неплохие танки, немцы их охотно брали себе на вооружение танковых батальонов Резерва главного командования.

То есть, танки у англичан и французов были, только в головах у их генералов ничего не было. Никто, кроме немцев, не догадался, что танк сам по себе ничего не значит – никакое их количество ни бой, ни войну выиграть не даст, если ты не способен грамотно их использовать, не понимаешь зачем они нужны.

 

Н. И. Махно

А если понимаешь, зачем нужен танк, то тогда в частных случаях и без них можно обойтись.

Как видите, немцы считали массирование подвижных соединений находкой Семена Михайловича Буденного, но, думаю, что на самом деле первым автором массирования таких соединений был русский крестьянин Нестор Иванович Махно – человек, который меньше всего хотел быть военным.

По убеждениям Нестор Махно был анархистом-коммунистом, за теракт был приговорен царским судом к повешению, но по молодости лет смертная казнь ему была заменена каторгой, и он 9 лет провел в кандалах, пока Февральская революция его не освободила. Вернулся Нестор в свой Гуляй-Польский район, его избрали председателем совета, одновременно он организовал сельскохозяйственную коммуну анархистов, женился, 5 дней работал в поле, остальные дни – председательствовал в Гуляй-Поле. Когда эсеры сорвали Брестский мир и немцы стали оккупировать Украину, Махно как глава местной советской власти организовывал отряды самообороны, но не командовал ими в бою. Отступил в Ростов, приехал в Москву, встречался с Лениным и Свердловым и был ими послан на организацию партизанского движения против немцев к себе на родину. Начал организовывать партизанские отряды, но ввиду того уважения, которое к нему испытывали крестьяне, он же был избран и «батькой» – военным командиром.

Н. И. Махно

Когда противоборствующие армии ведут маневренную войну, то соединение, прорвавшееся в тыл противника, по сути, является тем же, что и партизанский отряд. То есть, создав партизанский отряд, да еще и в степной Украине, где нет лесов и невозможно спрятаться надолго, Махно вынужден был сам разработать и тактику боя, и оперативные приемы. Разрабатывал он их не в кабинете, а в ходе непрерывных удачных и неудачных боев с австро-венграми и карательными отрядами, создаваемыми оккупантами из местных немецких колонистов.

Для Махно как партизана были исключены затяжные бои – в ходе такого боя к противнику подходило подкрепление. Так что ему приходилось маневрировать до тех пор, пока он не находил отряд противника, который мог уничтожить быстро. Оперативному искусству его научила жизнь и быстрее, и лучше, чем военные академии. Способ бить противника по частям для него был единственно возможным. Вот он так немцев, а потом и всех остальных и бил.

Скажем, австрийцы, собрав дружины немцев-колонистов со всех окрестных колоний, пытаются окружить его в селе, где у Махно постой. Махно с боем пробивается в степь, но не уходит далеко, а, сделав круг, заходит в тыл карателям и ждет у одной из немецких колоний возвращения ее дружины. А дружины карателей, пограбив село, давшее приют Махно, возвращались в свои колонии по отдельности и прямо в руки махновцев. Перебив одну дружину, махновцы поджигали ее колонию. Соседние немецкие колонии, увидев пожар, посылали свои дружины на помощь и… опять в руки махновцев.

Махно нигде не мог надолго остановиться, но его отряд обрастал бойцами, был в постоянном движении, и вскоре оперативного мастерства и опыта у Махно оказалось больше, чем у десятка царских генералов.

Но для быстрого передвижения надо было иметь на чем передвигаться. С кавалерией ясно, а пехота, обозы? Поскольку немцы-колонисты для него были врагами, то и пользовался он ресурсами этих колоний в первую очередь. А колонисты сконструировали повозку с колесами на рессорах – тачанку. (Русские повозки рессор не имеют.) Вот на тачанках махновцы и стали ездить, пока не обратили внимание на один момент.

Русский станковый пулемет «Максим» имеет колесики для его перекатывания, но только по полю боя. При перемещении на более-менее значительное расстояние пулемет необходимо разбирать. Не потому, что он тяжелый, а потому, что при тряске в собранном пулемете расшатывались оси, тело пулемета начинало болтаться на станине и при стрельбе «Максим» начисто терял точность. Поэтому из «Максима» немедленно открыть огонь было трудно, его сначала надо было собрать.

Перенос пулемета «Максим»

И тут махновцев осенило – тачанку-то не трясет! На рессорах она катится мягко. Они установили «Максим» на тачанке в собранном виде, готовым к немедленному огню. Получили боевую технику, способную очень быстро доставить к месту боя множество пулеметов.

При той войне, которую Махно навязывал своим противникам, они не успевали строить укрепления, поскольку просто не знали где и в каком месте Махно объявится. Бои шли на открытой местности или в населенных пунктах. И вот здесь быстрое сведение в одно место большого количества пулеметов плюс быстрое сведение к этому месту бойцов-кавалеристов дало совершенно новое качество бою, и Махно таким образом изобрел новую тактику, способную резко сократить потери своих войск при атаке.

Перед противником, которого надо было атаковать, выскакивали десятки пулеметных тачанок и, развернувшись, обрушивали на него море огня. Уцелевший противник либо залегал прямо в поле, либо сразу начинал бежать. В любом случае ему было не до стрельбы по атакующим, в этот момент кавалерия Махно его и атаковала. Махно тачанками решил тактическую проблему, которую в ходе Первой и Второй Мировых войн смог решить только танк.

Конечно, укрепленные позиции тачанками атаковать было нельзя, но ведь их и не было! Своим маневрированием Махно обеспечивал их отсутствие – не давал противнику времени их построить. То есть, Махно решал боевые задачи не только на тактическом, но и на оперативном уровне одновременно.

Этот тактический принцип – не атаковать, когда противник имеет возможность стрелять, – Махно использовал при любой возможности.

В фильме «Хмурое утро» по роману А. Толстого есть эпизод взятия махновцами Екатеринослава (Днепропетровска). По фильму план операции для Махно разработал царский офицер Рощин. Думаю, что если бы Махно действовал по плану царских офицеров, то он всю свою армию на улицах города и положил бы. Выкати деникинцы пулеметы на перекрестки – кавалеристам Махно просто некуда было бы деваться. Ведь всадник громоздкий, он не спрячется за тумбой, не заскочит в подъезд и даже залечь не сможет.

С Екатеринославом дело было не так, как в кино. Во-первых, Махно появился у Екатеринослава внезапно для белых. (Его армия численностью до 35 тыс. человек при 50 орудиях и 500 пулеметах передвигалась со скоростью до 100 км в сутки. Кавалерия всех остальных стран имела темп 35 км в сутки, пехота – 20—25 км).

Во-вторых. Была осень, базарный день. И весь Екатеринослав заполнили крестьяне близлежащих сел с возами капусты. И когда кавалерийские сотни Махно выскочили на окраины города, капуста полетела с возов, открыв спрятанные под ней пулеметы. Пулеметчики Махно открыли огонь по штабу деникинцев, по гостинице с офицерами, по казармам, не давая белым организовать сопротивление.

И уже под прикрытием этих пулеметов в город ворвались пулеметные тачанки (при четверке лошадей они, кроме пулеметчика и ездового, имели два-три бойца десанта) и кавалерия. А численный перевес в силах обеспечил быструю победу махновцев над 7 тыс. деникинцев.

А до этого в 1919 г. войска Деникина уже взяли Орел и подходили к Туле. 26 сентября бригада Махно в составе Красной Армии ночной атакой прорвала фронт и к вечеру уже была в 100 км в тылах Деникина. Походный порядок Махно строил следующим образом. В конном авангарде, идущем примерно в 40 км впереди основных сил, он сам (12 раз за войну ранен, дважды – тяжело). Далее – обоз, за ним пехота на тачанках, замыкает колонны кавалерия. Войдя в тылы деникинцев, он, разгромив гарнизоны, в полторы недели освободил от них Кривой Рог, Никополь, Гуляй-Поле. Ставка Деникина в Таганроге едва отбилась. К концу октября Махно освободил Екатеринославскую область и Екатеринослав, взял главную артиллерийскую базу белых. В войсках Деникина началась паника, в бой против Махно были посланы 3-й Кубанский конный корпус генерал-лейтенанта Шкуро и 2-й армейский корпус генерал-майора Слащева, но с большими потерями они откатились обратно. Из-за этого в белой армии был сделан еще незаслуженный комплимент немцам – был пущен слух, что Махно – это переодетый полковник немецкого Генштаба Клейст. Кстати, после войны Слащев был амнистирован большевиками и преподавал в Москве на курсах «Выстрел», а Махно работал сапожником в Париже и умер от ран и туберкулеза, едва начав писать воспоминания о гражданской войне.

Дело в том, что к концу Гражданской войны анархист Махно вошел в конфликт с большевиками – они не давали ему в Гуляй-Польском районе создать автономную анархистскую республику. Махно был объявлен бандитом, его движение – бандитизмом, бойцы его в конце концов перешли на службу в Красную Армию, а он с небольшой группой сторонников перешел границу Румынии. Воевал он внутри России, с внешним противником не сталкивался, поэтому его военные результаты и идеи за границей были неизвестны и как на генерала на него никто не смотрел.

Но ведь и в России на его опыт генералитет не обращал внимание – ни белый, ни генералы, перешедшие на сторону красных. К счастью, в Гражданскую войну войсками командовали не только они.

Пулеметная тачанка Первой Конной армии

 

С. М. Буденный

Осенью 1919 г. командующий Южным фронтом Красной Армии А. И. Егоров (полковник царской армии) и член военного совета фронта И. В. Сталин на базе 1-го конного корпуса создали 1-ю Конную армию. И вооружили ее точно так, как была вооружена армия Махно.

Этому способствовал командующий армии С. М. Буденный. В Первую Мировую он был унтер-офицером, награжденным 4-мя Георгиевскими крестами и 4-мя Георгиевскими медалями (больше наград солдату в царской армии просто не давали). То есть, это был человек, который о реальных боях знал не понаслышке. Поэтому Буденный немедленно ухватил и суть пулеметных тачанок, и то, как их использовать. Судя по введенным сразу после Польской войны штатам, у него в кавалерийском полку был уже пулеметный эскадрон с 20 пулеметными тачанками, а в кавалерийской дивизии пулеметный полк из трех таких же эскадронов. А Сталин в РВС Республики настаивал на принятие мер по механизации Красной Армии, поэтому у Первой Конной был отряд бронеавтомобилей и авиаотряд.

Тут что надо понять. Когда большевики начали создавать Красную Армию, то они боевые уставы и штаты частей и соединений брали у царской армии. Поэтому до Буденного кавалерийский полк (около 900 человек) имел на вооружении всего 2 пулемета на вьюках. Вызвано это было теми задачами и той тактикой, какие были у кавалерии в Первую Мировую войну.

Кавалерия должна была идти в авангарде войск и прикрывать фланги. В случае если с флангов от противника возникала угроза, то кавалеристы спешивались, коноводы уводили лошадей в тыл, пулеметы снимали с вьюков, собирали, и кавалеристы пытались ими и ружейным огнем задержать противника до подхода своей пехоты. А если в авангарде или на флангах кавалерии попадался обоз или какая-либо часть противника на марше, то кавалерия атаковала их с ходу в конном строю. (Что из этого получалось, вы прочтете ниже у Пилсудского).

И когда Первая Конная пошла походом на польский фронт, то Пилсудский ни на грамм не забеспокоился – он полагал, что к нему идет кавалерия такая же, какая была и в царской армии. Впрочем, он прекрасно об этом пишет сам.

«Правда, к нам приближалась конница Буденного. О ее движении я имел относительно довольно точные и верные сведения. Она совершала большой поход откуда-то из-под Ростова-на-Дону в составе четырех дивизий, причем все данные относительно их численного состава казались мне сильно преувеличенными. Как мною уже отмечалось, я в то время пренебрегал этим новым противником.

Как известно, военное значение конницы даже до 1914 года в понятиях многих падало все ниже. Ей предназначалась вспомогательная роль, как, например, разведке или охранению флангов, и никогда не предполагалось поручать ей самостоятельные, решающие задачи. Вместе с развитием силы огня в период огромных боевых запасов в Европе роль конницы попросту упала до нуля. Лошадей передали в артиллерию, кавалеристов поспешно переучили в пехотинцев. Поэтому-то мне казалось просто невозможным, чтобы мало-мальски хорошо вооруженная пехота с приданными ей пулеметами и артиллерией не смогла бы справиться с конницей при помощи своего огня. Впрочем, у меня имелось и личное воспоминание, когда в 1916 году моя бригада легионеров, ставшая почти изолированной на фронте, уже прорванном вокруг меня, была атакована многочисленной русской конницей на полях под Костюхновкой и Волчецком. Почти без артиллерии, ибо стреляла всего одна лишь батарея, ружейный и пулеметный огонь пехоты в каких-нибудь десять минут попросту смел атаковавшую конницу, пытавшуюся помешать нашему спокойному отходу».

К удивлению Пилсудского это оказалась не та конница и даже вообще не конница, Первая Конная была ударной силой Юго-Западного фронта. Ведь Егоров и Сталин осуществили то, что двадцать лет спустя сделают немцы в Польше, во Франции, да и у нас в начале войны.

Буденный не шел просто «погулять» в тылу у поляков – он уничтожал противника по частям, освобождая от него местности и города: Житомир, Бердичев, Новоград-Волынск, Острог, Радзивиллов, Ровно, Дубно, Броды и взял бы и Львов, если бы придурок Тухачевский не подставил полякам весь Западный фронт. Однако, взяв город, Первая Конная не могла сидеть в нем и оборонять его от контратак противника, она ведь – ударная сила! Но если город оставить, то поляки его снова займут. И Егоров со Сталиным все время придавали Буденному под командование стрелковые дивизии, которые занимали местность, отвоеванную тачанками и кавалерией Первой Конной. То есть, пехоту Юго-Западного фронта Сталин и Егоров посылали в атаку очень редко, она уничтожала врага (если приходилось) в обороне, что гораздо выгоднее!

Точно так же воевали немцы во Вторую Мировую, осуществляя свой «блицкриг». Уничтожали противника танковые корпуса (армии), а за ними занимали местность пехотные дивизии, которым порой приходилось, как жаловался Манштейн, идти по 80 км в сутки, чтобы догнать танкистов. Естественно, к тому времени развитие техники ушло на 20 лет вперед, что и определило видимую, но не принципиальную разницу между подвижными войсками немцев и Буденного.

Первая Конная к месту боя быстро стягивала превосходящие силы (превосходящий огонь оружия) при помощи лошадей, а немцы – при помощи моторов. У Первой Конной не давали противнику стрелять по своим атакующим войскам пулеметные тачанки, а у немцев – танки. У Первой Конной атаковала кавалерия на лошадях, а у немцев – мотопехота на бронетранспортерах. У Первой Конной после уничтожения противника местность удерживала следующая сзади пехота и у немцев тоже.

Вид войск разный, а философия-то одна:

– бить противника по частям;

– уничтожать противника издалека;

– все рода войск ударной группы должны передвигаться с одинаковой скоростью;

– атаковать противника только тогда, когда он не способен стрелять;

– закреплять достигнутое силами пехотных дивизий.

Вот это и ответ на наш вопрос, почему Ф. Гальдер 23 июня 1941 г. записал в дневнике, что «русские впервые выдвинули идею массирования подвижных соединений» , и в скобках указал автора идеи – Буденный. У Буденного в этих подвижных соединениях было только три рода войск, передвигающихся с одинаковой и более быстрой, чем у пехоты, скоростью: пулеметные тачанки; кавалерия и немного конной артиллерии. У немцев в подвижных соединениях такими были все рода войск.

 

Еще вопрос

Остается горький вопрос – почему же мы, русские, сами не поняли идею, которую не только выдвинули, но и опробовали? Почему мы не сделали того, что сделали немцы, – почему не руководствовались найденными Буденным и Махно принципами и не заменили ударные кавалерийские соединения такими же по назначению механизированными. Чтобы в них были не только танки, но и самоходные орудия, бронетранспортеры, вездеходы для саперов, связистов и т. д. Ведь у нас все для этого было!

Думаю, что причину можно обрисовать так.

После Гражданской войны еще больше усилились разногласия по поводу целей русской революции между Троцким и Сталиным. Сталин был уверен, что такой целью является построение социализма только в СССР и укрепление СССР как государства. А Европа подождет.

Троцкий же считал, что СССР не более чем вязанка хвороста в огне пожара пролетарской революции во всем мире. И с ее народом считаться не надо.

Но Троцкий, к сожалению, руководил Армией до 1925 г. и всячески принижал и военные заслуги своего политического противника, и заслуги его соратников. Ведь при послевоенном сокращении армии Троцкий не нашел в ней место даже для Буденного, и того одно время пытались сделать наркомом (министром) сельского хозяйства. В 1922 г. Троцкий издает двухтомник «Гражданская война. Собрание документов и материалов по истории Красной Армии». В нем о Сталине ни слова!

Ефрейтор А. Шикльгрубер

Х. Гудериан

А ведь это было время, когда Троцкий рассаживал на кафедры академий и на ключевые посты своих людей, которые заведомо должны были отрицать любые достижения Сталина и воевавших под его началом полководцев.

Вот в это время и всплыли в проруби военной науки СССР импотентные болтуны, не только не способные родить ни одной полезной мысли, но не способные даже понять ее. Опыт, полученный Буденным, не развивался, не переносился на механизированные войска. А Сталин, к сожалению, занялся хозяйственными делами и за военные дела взялся непосредственно только с началом войны, когда генералы расписались в своем бессилии, когда начальник Генштаба РККА рыдал в ответ на вопрос, почему он не руководит войсками и почему немцы уже в Минске.

У немцев идеи, опробованные Махно и Буденным, тоже подхватывали не генералы, их проталкивал, вопреки сопротивлению генералов, капитан Первой Мировой Хейнц Гудериан с другими капитанами. Но им, к сожалению для нас, повезло: в нужное время, на нужном посту оказался не генерал, а ефрейтор Первой Мировой, и он их понял.

Ю. И. Мухин