Жребий викинга

В основу нового историко-приключенческого романа «Жребий викинга» известного писателя, лауреата международных литературных премий Богдана Сушинского, положены реальные исторические факты и события ХI века. В молодости командовавший всеми норманнскими формированиями в Византии, принц Гаральд Суровый прославился своими походами в Южную Италию, Сирию, Болгарию и на Сицилию. Он бесстрашно сражался с пиратами в Средиземном и Эгейском морях. Но в душе всегда оставался поэтом, влюбленным в свою «русскую деву Елисифь», шведку по матери, оставив потомкам шестнадцать посвященных ей песен.

У вас в руках первый в истории литературы художественный роман о судьбе русской княжны Елизаветы Ярославны (в норвежских сагах — Елисифи) и короля Норвегии Гаральда I, который воскрешает в нашей памяти страницы истории Руси и Скандинавии почти тысячелетней давности.

Часть первая.

ГОНЕЦ СМЕРТИ

1

Семь ладей викингов застыли в глубине узкого фьорда, словно вмерзли в его весеннюю небесно-оловянную гладь.

Увешанные огромными щитами, заставленные у бортов тяжелыми копьями и абордажными крючьями, они казались небольшими крепостями, возведенными какими-то воинами-безумцами на островах, неподалеку от затерянной посреди рыжеватых скал каменистой равнины, а затем, при первом же приближении врага, оставленными на произвол судьбы.

— Почему суда все еще не у берега? — сурово спросил король Олаф

[1]

.

Он был одет как простой викинг — в желтоватые кожаные штаны и грубую оленью куртку, обхваченную кожаным нагрудником с двумя — на груди и на спине — металлическими ромбовидными щитами, и обут в грубые сапоги из воловьей кожи. И лишь увенчанный крутыми бычьими рогами золотистый шлем да громадный рост немного выделяли конунга конунгов из группы воинов, чьи шлемы, как и шлемы предков, были изготовлены из тюленьей шкуры и подшиты крепкими роговыми пластинами. Да и меч у короля был коротким, похожим на нечто среднее между длинным норманнским мечом и абордажным пиратским кортиком.

— Вечером недалеко отсюда рыскали волки финмаркского

[2]

 воителя, — проскрежетал своим охрипшим голосом Скьольд Улафсон, начальник личной охраны короля, один из лучших его воинов.

2

— …Вот он, жребий викинга! — расколол тишину холодного весеннего фьорда мощный бас предводителя норманнов

[9]

Гуннара Воителя.

— Жребий викинга! — ритуально прохрипели-прогрохотали сотни просоленных, огрубевших на пронизывающих северных ветрах, охрипших от боевого клича глоток.

— Жребий викинга пал на Бьярна Кровавую Секиру!

— Он пал на доблестного викинга Бьярна Кровавую Секиру из рода Эйрика Кровавой Секиры, — воинственно вторил конунгу жрец Торлейф, и после каждого его слова студеную синеву фьорда рассекали лезвия мечей и боевых секир гигантов-викингов из отборной дружины короля Олафа Харальдсона.

— Жребий пал на храбрейшего из храбрейших викингов, доблестных воинов Норвегии! — поднял над головой свой огромный меч Гуннар Воитель, сжимая его за рукоять и острие. — А значит, таковой была воля бога нашего Одина!

3

С ответом король Олаф не спешил. Он всегда придерживался того святого правила, что ярлы должны знать только то, что им позволено знать конунгом конунгов.

Давно решив бежать, он сначала скрывал это от своего окружения, побаиваясь, как бы цель его плавания не стала известна датчанам. Теперь же он не решался называть страну, словно побаивался, что преждевременно — до того, как суда поднимут паруса, — назвав ее, он разгневает Одина.

Свергнутому конунгу конунгов все еще не верилось, что датский завоеватель Кнуд позволит ему беспрепятственно покинуть страну, а если и позволит, то из этого еще не следует, что где-то в море его корабли не встретятся с целой флотилией воинственных датчан.

— Можно, конечно, и в Германию, — как-то неопределенно, с ноткой мечтательности в голосе, молвил Олаф, давая тем самым понять, что ответ пока еще не окончательный и что он и сам еще не решил, куда же направить теперь свои корабли-изгнанники.

— Но ведь королева должна знать, куда мы направляемся.

4

Обреченный уже взялся было за меч, однако стоявший прямо перед ним викинг Вефф — приземистый воин, прибившийся к ним из Северной Норвегии, полуоблысевшую голову которого вспарывал еще довольно свежий кроваво-пепельный шрам, — заставил Бьярна замереть. Этот северянин вдруг указал острием кинжала, которого, казалось, вообще никогда не выпускал из рук, на спускавшуюся с холма, по распадку между двумя возвышенностями, женщину:

— Там — королева Астризесс!

— Да, действительно, Астризесс! — озадаченно повторил Гуннар Воитель, переведя взгляд на королеву, вслед за которой ступали сводный брат короля Гаральд Гертрада и трое воинов из королевской охраны.

— Разве может быть такое, чтобы королева специально пришла посмотреть, как снаряжают жертвенного «гонца к Одину»?! — поразился собственной догадке Вефф. — Когда-нибудь раньше такое случалось?

И конунг, и жрец, со всеми прочими участниками этого действа, молчали. Никто не подтверждал догадку северянина, однако же никто и не опровергал.

5

— И возыде над Землей новая Луна, и запустит Сатана стрелу огненную, и расколется земля и изверже из чрева своего потоки огненные! И три дня над градом Киевом висеть будет туча черная, и прольется она смертельными дождями; и, что бы ни взросло под ними, все погибельно будет для люда киевского!

До предела изможденный, косматый, с огромными глазищами, сверкавшими откуда-то из глубины четко очерченного, большого шлемоподобного черепа, юродивый стоял босыми ногами на почти раскаленной плите. Да, он каким-то непостижимым образом удерживался на горячем железе, и двое монахов, которые только что сняли с печи большой котел, слушали его, упав на колени и молитвенно сложив руки, словно внимали голосу неожиданно явившегося им мессии.

Юродивый все стоял и стоял на раскаленном железе печи, а почти ничего не понимавшая из того, что он говорит, одиннадцатилетняя великая княжна Елизавета Ярославна неотрывно смотрела на то непостижимо страшное, что представляли собой босые, словно бы вплавившиеся в горячий металл, ноги отшельника. Она всматривалась в них расширенными от ужаса зрачками в ожидании чего-то непостижимо страшного, не в состоянии при этом ни отвести глаз от этих грязных волосатых ног, ни хотя бы спасительно зажмуриться, как это делала всякий раз, когда избавляла себя от видения чего-то немыслимо страшного.

— И на полыни черной возведе Сатана печь и разведе огневище адско-ведёмское. И возойде над градом нашим звезда «полынь» неведомая

[12]

. И тридцать и три года извергать будет исчадие сие огонь адов, видимый и невидимый. И пламя его будет поедать ближние и дальние земли, превращая люд наш в двуглавых и четырехруких уродов, а землю — в пустынь змеинотравную.

Он стоял на печной плите летней монастырской кухни, словно на раскаленном алтаре библейской горы Сион, одетый в отребья монашеской сутаны, и плечи его, охваченные куском зашнурованной на груди недубленой козьей шкуры, вздрагивали при каждом слове. А руки, руки… — как это чудилось великой княжне — становились все длиннее и костлявее, и тянулись к открывающимся между хозяйственными постройками монастыря златоглавым куполам собора. И Елисифи

Часть вторая.

ЖРЕБИЙ ВИКИНГА

1

В начале июля в Вышгороде, в летней резиденции великого князя киевского Ярослава, царило непривычное оживление: сюда прибыл отряд норманнов во главе с юным норвежским принцем Гаральдом.

Прибытие очередного отряда викингов всегда означало начало очередной войны, в большинстве своем междоусобной. В Киеве, Вышгороде, как, впрочем, и в загородной сельской резиденции князя в Берестове, хорошо знали: если прибывают варяги, значит, военной кутерьмы не избежать, причем в ближайшее время. Эти могучие, суровые рыжеволосые рыцари словно бы рождены были для войны, и там, где они появлялись, даже если на этой земле десятилетиями царили мир и спокойствие, люди неминуемо брались за оружие.

Однако юных дочерей великого князя — Елизавету, Анастасию и Анну — появление отряда не насторожило, скорее наоборот, приятно взволновало. Среди норманнов, которые прибыли из далекой холодной страны их матери, шведской принцессы Ингигерды, девушек больше всего интересовал еще довольно юный, но крепкий телом, статный золотоволосый рыцарь, который с первого дня держался с особым, истинно королевским достоинством. Привлекал он внимание дочерей князя еще и тем, что принадлежал к роду короля викингов Олафа, а значит, мог считаться равным с ними. Любуясь принцем, любая из княгинь вполне могла мечтать не только о замужестве и королевской короне, которые всегда оставались главными в устремлениях княжеских чад, но даже об истинной, романтической любви.

Правда, когда, возбужденная тайным предчувствием, Елизавета искренне призналась матери, что ей очень нравится Гаральд, и доверительно поинтересовалась, можно ли в ее возрасте проявлять хоть какие-то знаки внимания к этому принцу, Ингигерда погладила ее по головке и вздохнула:

— Можно, конечно. Но только знай: если голова занята помыслами о любви, места для короны на ней, как правило, не остается.

2

Княжеский причал охватывал берега большого днепровского затона и даже выходил за его пределы, врезаясь в две почти одинаковые, словно специально насыпанные песчаные косы. Здесь не ощущалось речного течения; прикрытая холмами и старыми ивами заводь источала какое-то патриархальное спокойствие, и весенние ветры проносились над ней вместе со стаями птиц, которые возвращались из далеких теплых краев.

Этот затон мало напоминал Гаральду холодные суровые ущелья фьордов. Здесь все выглядело мягче: и теплый воздух, и лесистые, расцвеченные травянисто-песчаными ковриками берега, и рано избавившаяся ото льда серая днепровская вода, под небольшим покровом которой уже зеленели неистощимые рыбьи пастбища.

Еще с осени на берегу затона появились четыре длинных бревенчатых строения, сомкнутые так, что вместе они составляли некий форт с небольшой площадью посредине и четырьмя сторожевыми вышками по углам. В трех строениях-казармах этого форта Викингов располагалась отборная сотня норманнов, а в четвертой жили корабельных дел мастера — в основном итальянцы, германцы и несколько русичей.

В этой же казарме, отгороженная от остальных ее обитателей, находилась обитель самого «принца норвежского», как называли теперь Гаральда Гертраду при дворе князя Ярослава. Они с конунгом Гуннаром специально решили возвести форт Викингов, чтобы на длительное время иметь свое, норманнское пристанище, достаточно укрепленное и почти не связанное с ближайшим княжеским городком.

«Конечно, — размышлял Гаральд, осматривая строения форта, в возведении которого принимали участие и горожане, и даже до полусотни пленных кочевников, которые довольно быстро научились владеть плотничьими топорами, — здесь бы еще не мешало возвести бревенчатый частокол да усилить оборону рвом и защитным валом». По опыту норманнов-новгородцев он знал, что враг не обязательно появлялся из чужих земель, он мог объявиться в самом городе русичей в виде нескольких сотен вооруженных и воинственно настроенных горожан. Поэтому-то он предпочитал держать своих воинов за пределами княжеского града и в таком форте, в котором они в любую минуту могли выдержать натиск неприятеля.

3

Княжна не могла знать, что ее близкому знакомству с принцем норвежским предшествовал вкрадчивый совет, полученный великой княгиней от своей сестры Астризесс.

— Почему ты до сих пор не свела свою дочь с принцем Гаральдом? Чего ты ждешь?

— Какую именно из дочерей? — следуя совету лекаря-германца, Ингигерда только что, в очередной раз и с очередным отвращением выпила три перепелиных яйца.

У этого врачевателя были свои способы лечения, совершенно не такие, как у докторов-византийцев, вечно колдующих над какими-то порошками и минералами. Сердечный недуг он лечил яйцами птиц, а также настойками трав и диких ягод, которые заготавливали для него два сведущих в этих снадобьях помощника. Астризесс знала, что сестра буквально влюблена в этого молодого статного лекаря Зигфрида, притом что с отвращением воспринимала все его «птичьи исцеления».

– Елизавету, естественно, — с укоризной уточнила королева-вдова.

4

В форт Норманнов посол Визарий прибыл под вечер. Еще не представившись Гаральду, он сошел с коня и бросился осматривать челны викингов. Причем делал это с таким неподдельным интересом и таким недоверием, словно представить себе не мог, что эти огромные ладьи способны будут удерживаться на открытой воде, не говоря уже о том, что кто-то решится выходить в вечно штормящее Понтийское море или же собирается постигать тайные секреты корабельных дел мастеров.

— Так вы утверждаете, что эти суда готовы к отплытию и что пять сотен ваших воинов…

— Шесть, — уточнил конунг Гуннар, который успел спуститься к причалам из форта. — Теперь уже почти шесть.

— …И все они готовы отбыть в сторону Константинополя?

— Паруса, как вы успели заметить, уже обвернуты вокруг мачт.

5

Галера «Принц Гаральд» обогнула южную косу и под большим красным парусом легко и быстро входила в затон Норманнов. Именно на этом судне, которое становилось теперь головным в эскадре викингов, должны были выходить в море принц Гаральд и конунг Гуннар. Оба они стояли на корме, у невысокой надстройки, в которой размещалась их общая каюта, и наблюдали за действиями экипажа из восьми опытных мореходов, уверенно управлявшихся не только с парусом, но и с веслами. Судно было крепким, мастерски сработанным и надежно защищенным специальными бортовыми щитами, способными выдерживать удары самых мощных стрел.

— Что ж, по крайней мере за этот корабль мы можем быть спокойны, — сказал Гаральд, которому нравилось здесь все — от резного носа, украшенного ликом златокудрой валькирии, до большого крепкого паруса и увешанной медвежьими шкурами каюты.

— За все остальные — тоже, — заверил его Гуннар. — Мы возьмем с собой нескольких корабельных мастеров, которые перед выходом в открытое море осмотрят все суда и основательно подремонтируют их.

— Завтра должен прибыть последний отряд новгородцев. Пусть наши мастера решат, можно ли на их судах выходить в море.

— Если они окажутся непригодными, у нас будет время, чтобы достроить последнее из заложенных нами судов.