Зловещее проклятие

Гладкий Виталий Дмитриевич

Глава 7. СВИДЕТЕЛИ

 

– Финита… – наконец щегольнул латынью эксперт.

Почти все сотрудники уголовного розыска – те, кто помоложе – звали его просто дядя Саша.

И принялся собирать свой чемоданчик.

– Ну что? – спросил его Дубравин с надеждой.

– Спешишь, все спешишь… – проворчал дядя Саша. – Торопыгин. Ларчик и шкатулку забери с собой. Вещдок.

– Как замок входной двери?

– В порядке. Без повреждений. Если только дверь была открыта не ключом, то можешь не сомневаться – здесь поработал “домушник” с немалым стажем и весьма солидной выучкой. Работа чистая… Пальчики я везде срисовал. Ты со мной?

– Еще задержусь.

– Тогда я покатил. Бывай…

Ольховская, пока в квартире работал эксперт, так и не вышла из кухни.

– Ариадна Эрнестовна! – позвал ее Дубравин.

– Вы уходите? – спросила она недружелюбно.

“Плакала…” – догадался майор о причине дурного настроения актрисы.

– Пока нет. Я хочу отнять у вас еще минут двадцать. Мне нужен не только перечень украденных вещей, но и их описание. Вам не трудно это сделать?

– Нет…

Ольховская потерла узкой ладошкой лоб, что-то припоминая, и вдруг быстро пошла в спальню бабушки.

Возвратившись, она протянула Дубравину миниатюрный, но мощный электрический фонарик на аккумуляторах, окрашенный в цвет «хаки».

– Вот…

– Зачем?

– Или я стала мнительной, или… В тот вечер, когда умерла бабушка, фонарик лежал в ее спальне. Тогда я не придала этому значения и, убирая перед похоронами комнаты, засунула его впопыхах в белье. Но теперь могу точно сказать, что у нее не было фонарика. Откуда он взялся?

– Интересно… У вас найдется бумажная салфетка?

– Конечно.

– Заверните, пожалуйста, фонарик в салфетку. Я его заберу. Ларец и шкатулку тоже.

Заполучив перечень вещей из ларца, которые унес с собой вор, майор распрощался с актрисой и поспешил в управление.

Долго там он не задержался: передав вещественные доказательства, как теперь стали именоваться ларец, шкатулка и фонарик, в распоряжение эксперта, Дубравин поехал к ювелиру Крутских.

– …Что вы говорите?! – всплеснул руками Модест Савватиевич. – Это же настоящее злодейство – похитить такой камень, такой уникум. Ай-яй-яй…

Он сокрушенно покачал головой.

– Прискорбный случай… Да-с…

– Модест Савватиевич, я к вам за консультацией. Что собой представляет “Магистр”? Неужели это и впрямь такой уникальный бриллиант? Совершенно невероятно – в нашем городе… Может, подделка?

– Молодой человек!

Глаза Крутских гневно заблестели.

– Я прощаю вам это невольное и оскорбительное сомнение в моей высокой квалификации ювелира только потому, что до сих пор мы с вами не были знакомы. Да-с… Я отвечаю за свои слова – это “Магистр”. Могу подтвердить письменно, если требуется.

– Об этом я и хотел вас попросить. И, будьте добры, составьте по возможности точное описание камня – цвет, вес, какая огранка… И что там еще. А также, если сумеете, нарисуйте и опишите внешний вид перстня и прочих вещей из ларца.

– Сумею, сумею… Я ведь еще и художник-гравер.

– Отлично. Вот бумага и авторучка…

Когда Крутских закончил писать, за окнами уже было темно.

“Опять мне Драч всыплет… – удрученно думал Дубравин. – На доклад никак не успеть… – Он посмотрел на часы и завздыхал. – И телефона здесь нет. Вот невезение…”

– Спасибо, Модест Савватиевич, – принимая от старого ювелира кипу исписанных и изрисованных листков, поблагодарил майор. – Возможно, вы еще понадобитесь мне по этому делу, так я вас заранее об этом прошу.

– Всегда к вашим услугам. Да-с…

– Модест Савватиевич, а вы, случаем, никому не рассказывали о “Магистре”?

Крутских слегка вздрогнул и быстро-быстро замигал на удивление длинными ярко-рыжими ресницами.

– Н-нет…

Он не ожидал такого вопроса и, судя по всему, немного растерялся.

– По-моему, нет… Да и кому это нужно?

– Ну что ж, тогда до свидания…

На другой день майор пригласил в управление Алифанову и Новосад, подруг Ольховской.

С Драчом обошлось: его куда-то срочно вызвали, и он на работе даже не появлялся.

“Зря спешил. Полсотни только крылышками помахали…” – думал Дубравин с сожалением.

Он добирался в управление на такси. Погода опять оставляла желать лучшего, и автобусы ходили нерегулярно.

– Бронек, – обратился майор к Белейко. – Придется тебе сегодня на полдня снимать квартиру.

– Что, клиентов привел?

– Клиенты в парикмахерской, – не принял его шутки майор.

– Ладно. Я сваливаю…

Белейко понял, что его друг не в духе, и поспешил к двери.

– Погоди, – остановил его Дубравин. – Там в коридоре девушка рыженькая сидит, Алифанова. Позови.

– Будь сделано…

Алифанова произвела на майора приятное впечатление.

Она была невысокого роста, полненькая, розовощекая, с лицом в россыпи мелких веснушек, чуть курносая и застенчивая.

От нее исходила простодушная доброта, без малейшего жеманства и желания блеснуть – скромная прическа, не менее скромная одежда. Немного испуганные зеленые глаза смотрели прямо, без хитринки, не таясь.

– …Да, я уже знаю. Мне Ада говорила.

– Что именно она вам сказала?

– Думала, что это розыгрыш, что кто-то из нас пошутил. Мы ведь вместе оканчивали театральное училище, занимались в одной группе. Ну и, сами понимаете, иногда позволяли себе… нечто подобное.

– Вы учились вместе? Но, мне кажется, Ольховская старше вас.

– До училища Ада закончила университет. Так захотели ее родители. Но потом все же сумела их убедить, что ее призвание – театр. И это действительно так: у нее талант необычайный.

– Ирина Викторовна, а что вы думаете по поводу этой неприятной истории?

– Я поначалу просто не могла поверить. Ада показывала мне и Валентине ларец и этот перстень… Честно признаться, мы были восхищены. Валя даже расстроилась: она всегда считала Аду везучей. А тут такое подтверждение – и впрямь можно позавидовать.

– Почему расстроилась?

– У них еще с первого курса соперничество. Валя ведь тоже незаурядная актриса.

– В чем проявлялось это соперничество?

– А, смешно вспомнить… Глупости всякие…

– И все-таки?

– Например, если у Ады появлялась новая красивая шляпка, то можно было не сомневаться, что на следующий день у Вали будет такая же или лучше. Если за Адой кто-либо начинал ухаживать, то мы уже заранее знали, что Валентина постарается перебежать ей дорожку.

– И они после всего этого остались подругами?

– Вы не знаете женщин, товарищ майор. Самые лучшие подруги – самые большие завистницы. Особенно такие красивые, как Ада и Валя. Ну и, кроме всего прочего, у Ады характер мягкий, покладистый, не то, что у Валентины. Потому ее выходки Ада воспринимала спокойно, не обижаясь. Единственное, в чем Ариадна была неуступчивой, так это когда дело касалось распределения ролей в спектаклях. Тогда они и впрямь ссорились, долго не разговаривали друг с дружкой, но потом опять мирились и жили душа в душу…

Дубравин видел, что Алифанова волнуется. Да и не мудрено: вызов в милицию редко кого оставляет спокойным и равнодушным.

Но волнение актрисы было несколько иного рода. При всей своей откровенности она панически боялась даже невзначай, намеком, возвести напраслину на тех людей, о которых ее спрашивал майор.

Он задавал вопросы, тихо шуршала лента диктофона, записывая мелодичный голосок Алифановой, но Дубравин никак не мог отделаться от мысли, что из-за своей чрезмерной щепетильности актриса все же кое-что не договаривает.

Что и в какой мере это важно для следствия, судить было трудно…

С Новосад разговор у майора не получился так, как ему этого хотелось бы. Она была резка и с первых минут дала понять, чтобы он не рассчитывал на полную откровенность.

Видно было также, что Новосад относится к милиции с предубеждением и даже иронией. Это поначалу немного злило старшего оперуполномоченного, но он старался не подавать вида.

Памятуя слова Алифановой о соперничестве Новосад с Ольховской, Дубравин поневоле сравнивал их.

Примерно одного роста (чуть выше среднего), прекрасно сложенные, разве что Ольховская немного полнее и с более мягкими, женственными движениями, они отличались разительно.

У Ольховской был правильный овал лица с мраморной белизны кожей, а у Новосад лицо удлиненное, смугло-цыганистое.

Волосы у первой длинные, светло-русые, с золотым отливом, тогда как на голове второй кудрявились волосы цвета воронова крыла.

У Ольховской глаза зеленели-голубели прозрачным аквамарином, а у Новосад черные точки зрачков, казалось, смыкались с белыми до синевы глазными яблоками и были бездонны, загадочны и быстры.

Дубравин про себя охарактеризовали их так: у Ольховской – “добрая красота”, а у Новосад – “злая”, хотя понимал, что его классификация весьма условна и к делу отношения не имеет.

И все же Новосад ему понравилась.

Чем? – трудно было сказать. Может резкой непримиримостью или остротой суждений, которые она и не пыталась облечь в стереотипные, приемлемые формы, а возможно, и внутренней собранностью, чего явно не хватало Ольховской.

В конце дня, захватив заключение эксперта ЭКО, он пошел на доклад к начальнику ОУР.

Подполковник выглядел уставшим, был не в духе, дело

по трем кражам его почему-то мало интересовало, а вот по поводу заявления Ольховской он проявил удивительную дотошность.

– …В заключении экспертов утешительного мало, – докладывал Дубравин. – На ларце – следы пальцев рук Ольховской, ее бабушки, ювелира Крутских и обеих актрис, Алифановой и Новосад. На шкатулке – Ольховской и ее бабушки, Софьи Леопольдовны Шустицкой. На фонарике – Ольховской и еще чьи-то, но они смазаны и для идентификации не пригодны. Замок двери без повреждений.

– Выводы?

– Или кто-то из подруг, или бывший муж, или мы имеем дело с очень предусмотрительным и сведущим в этом занятии человеком.

– Расплывчато. Конкретней можно?

– Предполагаю, что и в данном случае поработал тот самый неуловимый вор, уже обчистивший три квартиры.

– Неуловимый по вашей вине, между прочим, – резче обычного сказал Драч, хмуря брови.

– Да, – не стал возражать Дубравин.

И подумал: “Тебя бы сейчас на мое место сейчас… Можно подумать, что чем выше кресло, тем больше ума”.

– Какие у вас соображения по поводу фонарика? – спросил Драч.

– Очень загадочная история. И сам фонарик довольно интересная и необычная вещица. Западногерманского производства. Такими оснащены элитные части бундесвера. Спецназ.

– Даже так? Любопытно… Время выпуска удалось установить?

– Фонарик изготовлен три года назад.

– Непонятно, как он мог туда попасть… Мужа Ольховской вы уже опрашивали?

– Сегодня не успел. Но актриса утверждает, что фонарик не его.

– Проверьте. И, надеюсь, уже приняты меры по выявлению похищенных драгоценностей?

– Конечно. Предупреждены все скупочные пункты и антикварные магазины. Описания вещей из ларца размножены и разосланы всем, кто так ли иначе связан с куплей-продажей драгоценностей.

– А другие каналы?

– Вы имеете в виду барыг?

– Именно.

– Тут требуется ваша помощь. Нужно подключить наших внештатных сотрудников. Всех, кого можно. Особенно тех, кто связан с криминальными структурами. Своих агентов я уже задействовал.

– Хорошо. Я дам соответствующее указание. У вас все?

– Так точно.

– Тогда вы свободны. И вот еще что…

Драч с силой потер подбородок.

– Не нравятся мне в этой истории некоторые моменты, – сказал он задумчиво. – И первый – таинственный фонарик. Если окажется, что Ольховский к нему отношения не имеет, то… Короче говоря, такое впечатление, что можно ждать любых неожиданностей…

«А мужик он башковитый, – думал майор о Драче, топая по коридорам управления. – Мысли у нас сходятся. Дело непростое, как чемодан с двойным дном. Нутром чую. Он сразу это просек. Похоже, ходил в операх не один год…»

Уже дома, лежа в постели, Дубравин еще и еще раз прокручивал в памяти показания свидетелей.

Кто? Алифанова или Новосад?

Вполне вероятно: вещицы из ларца красивые, дорогие, особенно перстень. Но, по здравому смыслу, вряд ли.

Слишком прямолинейно и наглядно, а в отсутствии ума их не заподозришь.

Хотя, конечно, у подруг Ольховской тем вечером была возможность незаметно изъять содержимое ларца и унести с собой в сумочке. В его практике бывали и такие случаи.

А значит, личные впечатления, увы, не в ладах с фактами.

Бывший муж Ольховской?

Наиболее подходящая кандидатура.

Чересчур подходящая, можно сказать, что невольно вызывает сомнения. Уж не предполагал ли вор заранее подставить Ольховского в качестве приманки для угрозыска?

Пока уголовный розыск будет отрабатывать эту версию, уйдет много времени.

Крутских? Ювелир на покое…

Знал, что Ольховская в театре (узнать просто), знал о баснословной цене “Магистра”, мог не устоять перед соблазном завладеть им.

Судя по тому, как он искусно управился со сложным замком ларца, открыть стандартный замок квартиры актрисы для него не представляло особого труда.

Проверить алиби…

А если не сам Крутских, а кто-то другой, по его наводке?

Вариант…

Наконец, последнее – опытный вор-“домушник”, это его четвертая квартира.

Последний вариант? Как сказать… Не исключено, вполне вероятно.

Но для этого требуется совсем немного: чтобы он точно знал о наличии драгоценностей у Ольховской или хотя бы об ее образе жизни.

А это значит, нужно искать наводчика.

И опять всплывает тот самый старичок-“деревенщина”, тихоня.

Кстати, квартира Ольховской в том же микрорайоне, где живут и остальные обворованные.

Искать наводчика. Искать!

И потом, таинственный фонарик, невесть как очутившийся в квартире актрисы. Фонарик…

С этой мыслью Дубравин и уснул.

Бывшего мужа Ольховской майор отыскал с трудом.

Он играл в загородном ресторане при мотеле и снимал комнату у швейцара. Тот по счастливой случайности как раз дежурил.

Сегодня у музыканта был выходной день.

Дверь отворилась сразу же, как только Дубравин позвонил, будто его ждали. Открыл ее сам Ольховский. Его внешность была майору известна по фотографиям из семейного альбома актрисы.

– Вам кого? – удивился Ольховский.

– Вас, Владислав Генрихович.

– Простите, не понял…

– Я из милиции, – показал ему свое удостоверение майор.

– Дубравин Евгений Тарасович… Уголовный розыск… – прочитал Ольховский и нахмурился. – Странно, с каких это пор моей скромной особой стали интересоваться органы? По-моему, до сих пор я был в ладах с законом.

– Нам это известно. Просто нужно кое-что выяснить. Только здесь, я думаю, не очень удобно…

– Да-да, проходите… Сюда…

Двухкомнатная квартира швейцара не страдала излишествами: немного дешевой стандартной мебели, телевизор, переносной магнитофон китайского производства, четыре полки с книгами.

Паркетный пол голый, на стенах несколько рекламных плакатов, над диваном картина, написанная маслом. Что на ней изображено, разобрать было трудно – потемнела от времени.

На диване сидел молодой человек лет двадцать семи, может, немного старше, с удивительно симпатичным лицом. В руках он держал какой-то иностранный журнал и вопрошающе смотрел на майора большими светлыми глазами.

– Это из милиции, – объяснил ему Ольховский. – Ко мне.

– Тогда не буду вам мешать…

Молодой человек направился к двери.

– Всего доброго. Владек, позвонишь мне, – сказал он уже у порога.

– Ладно… Садитесь, – указал Ольховский на стул.

– Спасибо.

– Чем обязан?

– Владислав Генрихович, вы были у вашей… бывшей жены на дне рождения?

– Ну что вы…

Ольховский покривился в невеселой улыбке.

– Нас туда не приглашали.

– А как давно вы там появлялись в последний раз?

– Не помню… Скажите, – встревожился, – с Адой что-то случилось?

– Нет, все хорошо. Жива и здорова.

– Тогда я не понимаю цели вашего визита.

– В тот вечер, когда у Ариадны Эрнестовны отмечали день рождения, кто-то похитил драгоценности из ларца.

– Драгоценности? Из ларца? – переспросил Ольховский в недоумении. – Какого ларца? У нее шкатулка. Я точно знаю.

– Разве вы никогда не видели ларца?

– Помилуй Бог, впервые слышу…

Изумление Ольховского было искренним, в этом Дубравин почти не сомневался.

Почти не сомневался…

– Постойте, постойте…

В голову Ольховского пришла новая мысль.

– Это значит… значит, вы меня считаете вором? Не так ли?

– Я этого не сказал.

– Но подумали.

Ольховский саркастически улыбнулся.

– И правильно. Подозрительный тип, опустившийся дальше некуда. Как это, по-вашему – бомж? Или что-то в этом роде. Ну что же, я готов идти.

Он поднялся.

В старом свитере, заношенном на локтях до дыр, взлохмаченный, Ольховский смахивал на тощего, встревоженного гуся: такой же длинношеий, большеносый, с округлившимися глазами серого цвета.

– Куда? – спросил Дубравин.

– Как – куда? С вещами – и на выход. В кутузку.

– Кутузки, Владислав Генрихович, еще в революцию переименовали. У нас это называется по-другому.

– Но суть та же.

– Почти. Но с чего вы взяли, что я вас в воры записал?

– Так ведь больше некого. Все остальные такие положительные…

– Это уж позвольте мне определять. С вашей помощью, кстати.

– С моей? Не понимаю…

– Вы проходите по делу как свидетель.

– И что же я должен засвидетельствовать?

– Ответить на мои вопросы. Только честно. Да вы садитесь.

– Хорошо, попробую…

Ольховский снова сел, закурил.

– Не возражаете?

– Вы у себя дома.

– Дома? Была у пса конура…

Ольховский захрустел необычно длинными и гибкими пальцами.

– Наш разговор я бы хотел записать, – сказал Дубравин.

И включил диктофон.

– Пожалуйста, – ответил Ольховский.

– В начале нашего разговора я спросил: не были ли вы на дне рождения у вашей бывшей жены. Вопрос я задал не зря, хотя мне было известно, что вас туда не приглашали.

– Тогда зачем…

– А затем, что вам нужно ответить на следующий вопрос: где вы были в тот вечер примерно с восемнадцати до двадцати трех часов?

– Вот уж чего не помню…

– Это очень важно, Владислав Генрихович, очень. Для вас. И для меня тоже. Подумайте.

– Почему важно?

– Чтобы окончательно и бесповоротно отмести все подозрения в ваш адрес.

– Значит, все-таки они имеются?

– Несомненно. Пока вы не докажете свое алиби, – жестко сказал Дубравин, глядя в упор на Ольховского.

– Попытаюсь…

Он достал из записной книжки календарик.

– Это какой день был? Суббота… Так… Где мой график? Есть… Что ж, мне повезло. В тот вечер, с восемнадцати до полуночи я играл в ресторане. Засвидетельствовать, что я говорю правду, могут многие. Проверьте.

“Обязательно, Владислав Генрихович, – подумал Дубравин. – На том стоим…”

А вслух спросил:

– У вас имеется ключ от прежней квартиры?

– Конечно. У меня там комната.

– Вы, случаем, его никому не давали? Не торопитесь отвечать, хорошо подумайте.

– И думать нечего. Не давал. Чего ради?

– Тогда, возможно, кто-то воспользовался им без вашего разрешения?

– Трудно сказать…

Ольховский задумался.

– Пожалуй… Нет, вряд ли.

– Скажите, кто-нибудь знал, что у вас есть этот ключ?

– Многие.

– А конкретно?

– Что, всех перечислить?

– Желательно…

Фамилий было около десятка, и Дубравин только вздохнул про себя: ой-ей, работенка предстоит – будь здоров. Снова лабиринт.

– Посмотрите, Владислав Генрихович.

Майор достал из кармана фонарик, который передала ему Ольховская, и положил на стол.

– Это ваш?

– Нет, не мой.

Ольховский взял фонарик и с интересом принялся рассматривать.

– Занятная вещица…

– А вы ни у кого, случаем, такого фонарика не видели?

– Знаете, мне кажется, что… Или я ошибаюсь…

Дубравин заволновался: неужели?! Если бы…

– Не могу вспомнить…

Ольховский наморщил высокий лоб с небольшим шрамом над левой бровью.

– Нет, не могу. Где-то, когда-то… Нет.

– Может, у бабушки вашей бывшей жены?

– Бывшей… – поморщился Ольховский.

Похоже, это слово его раздражало.

– Нет, только не у Софьи Леопольдовны. Мы с нею были не в ладах, и я никогда не входил в ее комнату.

– Как это важно, если бы вы только знали…

Надежда все еще не покидала майора.

– Вспомните… – едва не взмолился он.

– Простите, но…

Ольховский развел руками.

– Увы… – сказал он с огорчением.

Дубравин разговаривал с Ольховским еще минут десять.

А затем, простившись и оставив ему номера своих телефонов, служебного и домашнего, на случай, если тот все же вспомнит, кому мог принадлежать фонарик, возвратился в управление.

Буфет уже был закрыт, и майор, с трудом вымолив у буфетчицы несколько бутербродов с колбасой и бутылку минеральной воды, отправился в свой кабинет, где и просидел над бумагами до половины восьмого.

Белейко сегодня отсутствовал – он был в дежурной следственно-оперативной группе.

Оторвал Дубравина от канцелярской работы телефонный звонок.

– Дубравин у телефона. Ты, Бронек? Да… Что?! Убита?! Не может быть! Точно? Ах, черт! Дождался. Нет, это я себе… Выезжаю.

Майор уронил телефонную трубку на рычаги и сморщился, будто собирался заплакать. На душе и впрямь было так скверно, что хотелось закричать, что-то разбить, разорвать…

Убита Новосад…

Почему-то вспомнился Драч: накаркал-таки, старый ворон.