Золотой капкан

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Худощавый мужчина в годах, одетый в штормовку, серый свитер ручной вязки, джинсовые брюки и резиновые болотные сапоги, с трудом преодолел крутой подъем и остановился, чтобы отдышаться. Он был далеко не молод и путь по колымской тайге его сильно утомил. Мужчина (или, если быть точным, старик) хватал напоенный весенними запахами чистый и удивительно свежий воздух открытым ртом словно рыба, выброшенная паводком на берег. На его худом, костистом лице, обветренном и загорелом, отчетливо просматривалась печать смутных времен. Так видятся искушенному исследователю клинописные знаки древнего народа на обожженной глиняной табличке.

Видно было, что старик прожил нелегкую жизнь, которая не отличалась ни целомудрием, ни высокой нравственностью. В его внешнем облике была какая-то ущербность, отличающая людей недобрых и злых. Злые импульсы оставили свои глубокие следы-морщины везде, где только можно, и сконцентрировались в глазах, которые блестели остро и злобно – как у хищного зверя, вышедшего на охоту.

Старик настороженно прислушивался и всматривался в заросли.

На Колыму пришла весна, наполнившая тайгу птичьей разноголосицей, а пустынное в зимний период небо – стаями уток, гусей и лебедей, возвращающихся в родные края. Деревья уже стали оживать под ярким весенним солнцем, зазеленела трава, но в распадках местами лежал снег, а наледи на реках и ручьях еще и не начинали таять.

Старик стоял на пригорке недолго. Отдышавшись, он начал споро спускаться к звонко журчащему внизу ручью, берега которого были лишены растительности. Похоже, он устал продираться сквозь заросли и решил облегчить себе путь.

Глава 1

Тревожная осень 1922 года. Северо-восток России. В двух из шести уездов колчаковские войска, в Гижиге – отряд есаула Бочкарева, в Охотске и Аяне – генералы Пепеляев и Ракитин. В Колымском районе – поручик Деревянов.

«Бабье лето» все еще баловало Колыму в дневные часы прозрачной глубиной небосвода и жаркими солнечными лучами, но поутру холодные росные туманы подолгу застаивались в распадках и поймах рек, зависая рваными клочьями на пожелтевших иголках лиственниц. Поручик Деревянов, высокий, чуть сутуловатый, с длинными волосатыми руками, которые почти по локти выглядывали из рукавов потертого американского френча, зябко передернул плечами, нервно зевнул, и хриплым спросонку голосом позвал вестового:

– Христоня! Спишь, с-сукин сын!

– Никак нет, вашскородие! Здеси я…

На ходу подвязывая узеньким сыромятным ремешком видавшие виды казацкие шаровары, из густого подлеска выскочил кряжистый Христоня. Изо всех сил стараясь придать опухшему с глубокого похмелья лицу приличествующее моменту выражение бодрости и готовности выполнять приказы, он подбежал к Деревянову, вытянулся в струнку и принялся преданно «есть» начальство глазами, поблекшими от постоянных возлияний до голубовато-сивушного цвета.

Глава 2

Старший оперативный уполномоченный уголовного розыска капитан Савин был расстроен и зол. Во-первых, долгожданный отпуск на побережье Черного моря был испорчен ливневыми дождями. Во-вторых, ему пришлось почти сутки прослоняться по аэропорту в ожидании летной погоды. А в-третьих, по приезду домой его лучший друг, начальник угрозыска майор Саша Кудрявцев, преподнес «сюрприз»: спихнул ему отдел в связи с длительной служебной командировкой, а заодно и дело № 108/51К, будь оно неладно.

Савин поморщился при виде тощей казенной папки, будто ему на зуб попало что-то очень кислое. Нельзя сказать, что капитан не соскучился по работе. Долг есть долг. Назвался груздем – полезай в кузовок. Но Савин чувствовал, что ему предстояло распутывать практически заведомо «дохлое» дело (а если честно, то в этом он почти не сомневался, исходя из личного опыта). Это предположение будило в нем органическое отвращение и к Сашкиному кабинету, который казался вызывающе просторным по сравнению с его комнатушкой (где кроме капитана ютились еще два сотрудника), и к идеально гладкой полировке письменного стола, на котором лежала тощая папка с данными предварительного следствия.

Савин нехотя раскрыл папку. И, наверное, в четвертый раз перечитал довольно скудные исходные данные: протокол осмотра места происшествия, свидетельские показания и прочая.

«…Охотники Рябов Н.Ф. и Синицын Л.В. в верховьях ручья Горбылях обнаружили обглоданный таежными хищниками труп. Документы отсутствуют. Опись вещей…»

Заключение экспертов: «…Потерпевший – мужчина, рост 175 – 177 см, волосы на голове седые, возраст примерно 70 – 75 лет. Убит выстрелом из охотничьего гладкоствольного ружья. Пуля самодельная…» Фотографии места происшествия, карта местности… Да-а, глухомань даже по колымским меркам. Ближайший населенный пункт – поселок городского типа С. в 120 километрах. С другой стороны, примерно в десяти километрах – хребет, практически непроходимый горный массив. Дороги – автомобильная трасса в четырнадцати километрах от поселка и зимник в полусотне километров от места происшествия. По предположениям экспертов, потерпевший убит примерно год назад, скорее всего, ранней весной. (А если два или три года назад? Догадки, что мыльные пузыри. Вечная мерзлота и не такие сюрпризы преподносит).

Глава 3

Тайга дышала вечерней прохладой. Солнце лениво скатывалось за дальние сопки, уступая место прозрачным сумеркам. Короткая летняя ночь исподволь выползала из распадков на речной плёс. Небольшой костерок выпускал дымные клубы навстречу легкому ветерку, изредка залетавшему сквозь густой частокол листвяка на речную отмель. У костра сидели двое: старый якут Макар Медов, щуплый, но все еще быстрый в движениях, и широкоплечий бородатый мужчина с обветренным загорелым лицом таежного скитальца. Макар энергично помешивал окоренной веткой наваристую уху в закопченном котелке, а бородач чистил новенький винчестер. Якут изредка поглядывал с легкой завистью в сторону бородача, который сноровисто орудовал шомполом. И потихоньку вздыхал, щурясь, когда его взгляд останавливался на своей видавшей виды берданке, неразлучной спутнице каюра-охотника, висевшей на корневище вывороченной паводком лесины.

– Ц-ц-ц… Макар зацокал языком, не сумев удержать восхищение, когда мелодично звякнул хорошо смазанный затвор винчестера.

– Хорошо… – сказал он с завистью. – Мериканка новый. Шибко хорошо. Много деньга, однако, стоит… Якут тяжко вздохнул.

– Доведешь до места, получишь винчестер в подарок, – сказал бородач.

– Ай, тойон

[1]

! Хана барда?

[2]

. Дорога нету. Кушать нету. Тойон пропадай, Макарка пропадай.

Глава 4

– Поручик, послушайте… – Кукольников теребил за плечо Деревянова.

– Ну, что там еще? – сонным голосом спросил Деревянов Он проснулся и тяжело заворочался на оленьих шкурах, сваленных в углу избушки.

– Дурные вести, – коротко ответил ротмистр.

– А когда были хорошие? Деревянов наконец выкарабкался из-под мехового одеяла и зашарил вокруг себя в поисках торбасов.

– Христоня! – позвал он вестового. – Христоня, мать твою, ты где!?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Октябрь 1930 года выдался в Ленинграде на удивление теплым и сухим. Поутру редкие облака медленно выплывали из-за горизонта со стороны Финского залива, собирались в плотный бугристый вал, и казалось, что привычного для этой поры дождевого ненастья не миновать. Но к обеду по-осеннему неяркое солнце превращалось из тусклой никелированной десятикопеечной монетки в тщательно начищенный медный пятак. Тучи как-то незаметно, исподволь, опускались все ниже и ниже к свинцово–серой глади залива, растворялись в нем, от чего он светлел, голубел, и в конечном итоге становилось трудно отличать линию соприкосновения двух стихий – воздушной и водной.

В такой вот день, где-то около трех часов пополудни, старый дребезжащий трамвай, несмотря на свой почтенный возраст, лихо подкатил к конечной остановке, расположенной на самой что ни на есть окраине Ленинграда и, коротко звякнув, остановился. Единственный пассажир, любезно распрощавшись с кондуктором, молодящейся девицей лет тридцати пяти в фуфайке ручной вязки, по-кошачьи мягко спрыгнул со ступенек трамвая на щербатую брусчатку и зашагал по узкой улочке вдоль уже тронутых холодным дыханием осени палисадников. В руках он нес объемистый портфель, который никак нельзя было назвать легким.

Кондукторша долго провожала его взглядом, чему-то улыбаясь, затем вздохнула с явным сожалением и, достав бутерброд с сыром, принялась задумчиво жевать, углубившись в свои мысли.

Тем временем пассажир петлял по переулкам окраины, часто посматривая на измятый бумажный листок – похоже, что-то разыскивал. Лицо его, обветренное, загорелое, с белой полоской шрама на подбородке, было взволнованно-настороженным. Серые с голубизной глаза, быстрые и молодые, несмотря на возраст хозяина (ему явно перевалило за сорок), сосредоточенно всматривались в номера на заборах, вырисованные белой краской. Крепко сбитая, коренастая фигура, затянутая в новый суконный френч полувоенного образца, выражала ту зрелую мужскую силу и уверенность, которая отличает людей бывалых, много повидавших и попутешествовавших на своем веку, от засидевшихся в мягких удобных креслах ответственных и полуответственных обывателей мужского пола. Немного кривоватые ноги в хромовых сапогах ступали легко, мягко и без особых усилий несли литое, упругое тело. Казалось, что мужчина идет, пританцовывая. Нужный объект мужчина отыскал не скоро. А когда он, наконец, отворил калитку и ступил на вымощенную кирпичом дорожку, которая вела к небольшому дому с мезонином, от его живости не осталось и следа. Было заметно, что мужчина очень волнуется.

Он поднялся по ступенькам к входной двери, осторожно поставил портфель на чисто отмытые доски крыльца, некоторое время в нерешительности топтался на месте, а затем робко, словно чего-то опасаясь, постучал…

Глава 2

Букет увядших роз сиротливо торчал в стеклянной банке из-под вишневого компота. Опавшие лепестки усеяли стол, вызывая тягостные ассоциации. На кушетке лежал небритый капитан Савин и, бездумно уставившись в потолок, страдал: последняя, довольно продолжительная командировка в Москву окончательно разрушила робкие попытки Бориса покончить с холостяцким образом жизни. А если короче – о, эти коварные женщины! – Наташка вышла замуж, даже не позаботившись известить его о таком важном социальном свершении.

Когда он субботним вечером, едва отряхнув дорожную пыль и, побрившись как никогда тщательно, появился возле ее квартиры с многострадальным букетом роз, и, изобразив на лице улыбку, позвонил, дверь открыл широкоплечий, спортивного вида малый и ехидно осведомился: «Вы к кому? К Наташе? Простите, вы Савин? Вот и хорошо. Знаете, Наташа, моя жена, просила вам передать, что ее нет дома». «А когда будет?» – сдуру ляпнул ошеломленный капитан. Ему в этот момент неожиданно изменила вся его профессиональная проницательность. «Для вас – никогда…» – с легким сожалением, как на умственно недоразвитого, посмотрел на него удачливый соперник и закрыл дверь.

Розы Савин не выбросил. Неизвестно почему. Наверное, по той причине, что букет стоил столько, сколько капитан зарабатывал за неделю.

Он принес цветы в свою крохотную комнатушку, и даже поставил их в банку с водой. Как монумент своей глупости и фатального невезения.

В управление Савин не звонил, ночью выпил чашек десять круто заваренного чаю, и уснул только под утро.

Глава 3

Воздух был горяч и упруг. Хлопья сажи вперемешку с пылью кружились над окопами. Небольшая деревенька в тылу догорала. Вернее, догорали развалины – то, что осталось от вчерашнего артобстрела. Только колокольня старинной церквушки, на месте которой теперь чернела воронка, обнесенная валом из битого кирпича и вывороченных взрывом гранитных глыб фундамента, все еще высилась над скорбным пепелищем, закопченная, изгрызенная осколками, невесть каким чудом устоявшая под бешеным разгулом стальной стихии.

– Командир! Товарищ лейтенант!

Алексей Малахов покрутил головой, стараясь унять неумолчный шум в ушах и, стряхнув рассыпчатые комья земли, медленно встал на четвереньки.

– Командир… По траншее, пригнувшись, спешил к нему ефрейтор Никашкин – маленький, юркий и улыбчивый.

– Во шандарахнуло… – беспечно сказал Никашкин.

Глава 4

Скапчинского капитан Савин разыскал без труда. В городе старого дантиста знали как облупленного. Видимо, он имел обширную практику даже теперь, когда ему давно пора было сидеть на пенсии.

После отбытия срока наказания Скапчинский обосновался неподалеку от Магаданского аэропорта, в поселке Сокол, у разбитной бабенки, по возрасту годившейся ему в дочери. Капитан не стал вдаваться в подробности, кем она доводится старому зубному технику. Но то, что Скапчинский был явно не на правах квартиранта, Савин про себя отметить не преминул.

Просторная трехкомнатная квартира, где жил Скапчинский со своей молодой пассией, была похожа на выставку-продажу ковровых изделий; на полу ковры лежали даже в два слоя. Только две стены в гостиной выпадали из пестро-пыльного колорита комнат. Одна была заполнена ажурными искристыми кружевами хрустальной посуды, выставленной за стеклами огромного, на всю стену, буфета, а вторая – новенькими, тисненными золотом, корешками подписных изданий, солидно поблескивающих в импортном книжном шкафу. Савин скептически ухмыльнулся – судя по нарядному и не потертому внешнему виду, книги никто и никогда не читал. Казалось, что квартира Скапчинского перенеслась в двадцать первый век прямо со времен застоя, когда ковры, хрусталь и книги считались признаком благосостояния и больших связей среди торговых и партийных работников.

Дорогая и просто огромная японская люстра с висюльками – настоящий монстр, которому самое место в каком-нибудь общественном здании, – подтверждала это предположение. Скапчинский, невысокий и довольно крепкий для своих лет дедок, вовсе не удивился и не обеспокоился появлением сотрудника уголовного розыска. Извинившись за свой вид (он предстал перед Савиным в стеганом теплом халате на атласной подкладке и с кистями у пояса), Скапчинский ушел в спальню и минут через десять возвратился, одетый в строгий темный костюм, белую рубашку и галстук, завязанный английским узлом. «Ай да, дедушка! – развеселился про себя Савин. – Как на дипломатическом приеме…»

Скапчинский, не торопясь, раскурил трубку, привычным жестом небрежно поправил галстук и спросил у Савина:

Глава 5

Густая, черная жижа цепко хватала за ноги, с жадным ворчанием пыталась засосать в свою ненасытную утробу. А когда ненадолго, до следующего шага, отпускала, то казалось, удивлялась, что у двух человек, забравшихся в болото, все еще хватает сил преодолевать гнилую коварную топь. Впереди шагал простоволосый ефрейтор Никашкин в изодранной гимнастерке. Подсохшие брызги болотной грязи испещрили его одежду, лицо, только тугая марлевая повязка вокруг головы на сером безрадостном фоне топкой равнины отсвечивала первозданной белизной. Впрочем, при ближайшем рассмотрении повязку вовсе нельзя было назвать стерильно-чистой. Но для идущего позади Малахова она служила в сгущающихся сумерках путеводной звездой.

Сам лейтенант выглядел не лучше Никашкина. Его лицо было в ссадинах, левая рука на перевязи – хорошо, осколок не задел кость. Вывихнутая правая нога, вправленная ефрейтором, распухла так, что пришлось разрезать голенище, чтобы снять сапог. Гимнастерка, поверх которой была наброшена шинель Никашкина, превратилась в лоскуты. Алексея знобило и поташнивало, сильно болела голова. Похоже, сказывалась контузия.

Немцы прорвали оборону к вечеру третьего дня, когда от роты осталось не больше двух десятков красноармейцев. Обеспамятевшего лейтенанта ночью откопал Никашкин. Снаряд тяжелой артиллерии разворотил бруствер траншеи и присыпал землей Алексея и пулеметчика; не приходя в сознание, солдат умер на руках ефрейтора.

Как они перебирались через речку, Алексей вспомнить не мог. В памяти остались лишь яркие большие звезды, такие близкие и осязаемые, что он все время силился дотронуться до них здоровой рукой, но от этого снова и снова терял сознание.

Очнулся Алексей к обеду, в камышах возле речки. Там они пролежали, затаившись, остаток дня и почти всю ночь, пока лейтенант не почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться. Возвратиться обратно, на земную твердь, не было никакой возможности. И днем, и ночью противоположный берег полнился криками фашистской солдатни, рокотом танковых моторов, тарахтеньем мотоциклов. Судя по наблюдениям и обрывкам фраз, изредка долетавшим к ним, Алексей определил, что вдоль речки идет в прорыв танковая дивизия СС «Мертвая голова».